Читать онлайн Введение в изучение кавказских языков

	МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ
                   ФЕДЕРАЦИИ
       Чеченский государственный университет




                  А.И. ХАЛИДОВ


   ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ КАВКАЗСКИХ ЯЗЫКОВ




                   Грозный-2006
    Печатается по решению Ученого Совета Чеченского государственного университета




Рецензенты:
доктор филологических наук, профессор А.Д. Тимаев
доктор филологических наук, профессор Б.А. Хазбулатов




ХАЛИДОВ АЙСА ИДРИСОВИЧ.
Введение в изучение кавказских языков



     Книга адресована всем, кто интересуется проблемами лингвистического
кавказоведения. Может быть использована как учебное пособие для студентов высших
учебных заведений, изучающих курс введения в кавказское// иберийско-кавказское
языкознание.




Сдано в набор _________________Подписано к печати_____________________
Печать ______________Усл. печ. л.______________ Заказ № _______________
                         Тираж ________________________экз.

                                          2
                                 СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ (4)
ЧАСТЬ I. Введение в изучение кавказских языков (7)
ГЛАВА I. Традиции и основные центры изучения кавказских языков (8)
ГЛАВА II. Содержание и происхождение терминов «кавказские языки»,
            «иберийско-кавказские языки» (15)
ГЛАВА III. Проблемы родства и древних связей кавказских языков с другими языками
(21)
ГЛАВА IV. Генеалогическое родство иберийско-кавказских языков (27)
ГЛАВА V. Генеалогическая классификация ИКЯ (35)
ГЛАВА VI. Кавказские мифы о “всеобщем праязыке” (41)
ГЛАВА VII. Языки народов Кавказа, не входящие в семью ИКЯ, и иберий-
            ско-кавказские языки, представленные за пределами
            Кавказа (50)
ГЛАВА VIII. Проблемы структурно-типологической классификации иберий-
            ско-кавказских языков (56)
Примечания к части I (77)
ЧАСТЬ II. Введение в изучение нахских языков (87)
ГЛАВА I. Проблема обоснования генетического родства и синхронно-
            типологического единства нахских языков (88)
ГЛАВА II. Фонетическое единство нахских языков (100)
ГЛАВА III. Лексико-словообразовательные общности и особенности нахских языков
(119)
ГЛАВА IV. Морфологический строй нахских языков (134)
ГЛАВА V. Синтаксический строй нахских языков. Простое предложение (169)
ГЛАВА VI. Синтаксический строй нахских языков. Сложное предложение (218)
Примечания к части II (245)
ПРИЛОЖЕНИЕ:
1. Программа курса “Введение в иберийско-кавказское языкознание” (262)
2. Рекомендуемая литература (264)




                                         3
                                ПРЕДИСЛОВИЕ
     В большинстве вузов Северного Кавказа и Грузии в учебных планах филологических
факультетов предусмотрен курс «Введение в кавказское (или иберийско-кавказское)
языкознание» и/или «Основ кавказского/иберийско-кавказского языкознания», что
совершенно оправданно и необходимо и от чего не следует ни в коем случае отказываться.
Данная дисциплина способствует тому, что студенты, наряду с необходимой
лингвистической подготовкой, получают необходимые знания о культуре и традициях
живущих по соседству народов, о том общем, что их связывает.
     Вместе с тем практически везде (за исключением Тбилисского университета и
некоторых других грузинских вузов) этот курс не обеспечен ни учебником или учебным
пособием, ни тиражированной программой. Проблема могла бы быть если не решена, то, во
всяком случае, сведена к минимуму трудностей переводом на русский язык, изданием и
распространением учебного пособия А.С.Чикобава, 1 но это вряд ли осуществимо в
ближайшей перспективе – в первую очередь из-за негативных процессов в регионе и
порожденных ими трудностей. С другой стороны, упомянутая книга А.С.Чикобава не во
всем удовлетворяла бы требованиям сегодняшнего дня и потребностям студентов в
получении систематических знаний о языках народов Кавказа, объединяемых терминами
«иберийско-кавказские языки», «кавказские языки». «Введение в иберийско-кавказское
языкознание» А.С. Чикобава – это историко-сравнительное введение в изучение иберийско-
кавказских языков, что полностью соответствует его представлению об этих языках как
родственных исторически, но не обязательно в своем современном состоянии. Между тем
идея синхронно-типологического родства языков, включаемых в эту семью, имеет право на
существование: она, при известной своей импликационности (а в той или иной мере
импликационны любые теории, концепции, идеи), аргументированно не опровергнута и
является, судя по фактам бесспорных сходств этих языков на всех уровнях (лексическом,
фонетическом,     морфологическом,     синтаксическом),   наиболее     предпочтительной.
Следовательно, необходимо, знакомя студентов с различными концепциями и точками
зрения, помочь им определиться и в этом вопросе.
     Сама необходимость преподавания основ иберийско-кавказского языкознания (с
обязательным включением и разъяснением сведений об этногенезе и глоттогенезе народов и
языков) совершенно очевидна. Наши студенты (и не только они) в своем большинстве не
имеют представления, например, в каком отношении к их этносу находятся соседние народы
и их языки. Автор был неприятно удивлен, столкнувшись с таким фактом: только 2-3% из
опрошенных в 2000-2001 гг. студентов-филологов государственного университета и
государственного педагогического института ЧР предполагали («думали»), но не знали
точно, что бацбийцы – родственный чеченцам и ингушам народ, но даже они считали, что
родной язык бацбийцев – грузинский. Наши далекие неграмотные предки знали о своих
соседях значительно больше, чем цивилизованные современники, не говоря о том, что они
достаточно свободно говорили на двух-трех языках непосредственно контактировавших с
ними народов. Кто знает, может быть, именно поэтому между ними никогда не было
серьезных военных столкновений и тем более масштабных войн, именно поэтому они ладили
друг с другом и контакты между ними были более прочным.
     Обладание некоторым обязательным минимумом знаний о других кавказских языках (и
– шире – культуре и истории других народов Кавказа, их обычаях и т.д.) необходимо нашим
студентам и потому, что это важный компонент их профессиональной подготовки как
филологов. Особенно это актуально для будущих исследователей соответствующих языков.
Вряд ли можно достичь серьезных результатов в исследовании и описании того или иного
языка, рассматривая его изолированно от других, не сравнивая его хотя бы с исторически
и/или синхронно родственными, не анализируя его категории и формы на фоне аналогичных,
или близких, или даже иных категорий и форм в других кавказских языках.
     Изложение и разъяснение известных науке сведений о языках и народах Кавказа нашим

                                           4
студентам-филологам (а по возможности – не только им) приобретает в наше время особую
актуальность и значимость в связи с заявляющей о себе «паранаукой». В последнее время
появилось множество «трудов» и иных публикаций с претензиями на «открытия» и
«заполнение белых пятен», авторы которых, «несмотря на все…проявляют в принципе
очевидное сходство в одном – в стремлении к чрезмерному приукрашиванию и идеализации,
вопреки фактам, исторической роли своих предков, в способах и формах внушения их
сегодняшним потомкам чувства национальной исключительности и превосходства». 2 В
частности, практически у всех кавказских народов есть свои «новые лингвисты»,
поставившие перед собой цель любыми средствами доказать, что именно их родной язык
является праязыком всего человечества, и если до сих пор широкой общественности это не
было известно, то только потому, что от нее скрывали правду. Большинство авторов этих
псевдонаучных и околонаучных «изысканий», разумеется, «аргументируют» создаваемые
ими мифы о «праязыках» и «праотцах» всех языков и народов по-своему
интерпретируемыми языковыми данными, «до сих пор неизвестными науке» или
«скрываемыми от нас так называемыми учеными». Хотим мы того или нет, в орбиту этой
паранауки (параязыкознания, параистории, параархеологии и т.д.) они вовлекают все больше
людей, и люди тем скорее будут прислушиваться к новоявленным первооткрывателям, чем
невежественнее они будут в вопросах глоттогенеза или этногенеза родных или близких им
языков и народов Кавказа. Фальсификация истории языков и народов, внедрение в сознание
людей идей национального превосходства и исключительности, культивирование
национального чванства и национальной розни, ―обоснование‖ территориальных
притязаний, – вот далеко не полный перечень того, что нам может дать такая ―наука‖. К чему
это приводит, многие народы Кавказа увидели на собственном печальном опыте на
протяжении 90-ых годов 20 века. С другой стороны, если бы кавказцы хорошо знали свою
историю и историю своих добрососедских отношений со всеми соседями, вряд ли бы
выяснение отношений после развала Советского Союза вылилось в трагические события,
такие, как грузинско-осетинский, грузинско-абхазский, осетино-ингушский «конфликты»,
―проблемы‖ между черкесами и карачаевцами, аккинцами и лакцами и др.
      В пособии, адресуемом не только студентам, но и их преподавателям, аспирантам и
всем интересующимся лингвистическим кавказоведением, представляется важным и
необходимым не только изложение основных теоретических вопросов и сведений о
соответствующих конкретных языках, но и включение в него хотя бы минимального
справочного материала, с тем, чтобы дать возможность получить необходимую информацию
из одного источника, если интерес к предмету перерастет рамки программы. Этим
объясняется введение в структуру книги главы о традициях и основных центрах изучения
иберийско-кавказских языков.
      Кроме основной – прагматической – цели, автор стремился внести свою лепту в дело,
которому посвятил жизнь А.С.Чикобава, – способствовать формированию и укреплению в
сознании кавказцев идей кавказского (иберийско-кавказского) языкового родства и единства,
общекавказской этнической общности, сложившейся за последние столетия. В этом своем
стремлении автор пытается, в частности, показать научность и обоснованность концепции
синхронно-типологической общности иберийско-кавказских языков, обнаруживающих, при
всех своих различиях, значительно больше сходств в фонетическом и грамматическом строе,
чем индоевропейские языки, в синхронном плане уже давно фактически распавшиеся на
несколько ―семей‖, или ―типов‖.
      К пособию приложена примерная программа курса, дополненная списком
рекомендуемой литературы. Эта библиография предназначена не столько студентам, сколько
лекторам, читающим этот курс. Естественно, приведенный список работ неполный, он мог
бы быть на порядок шире, но мы и не ставили перед собой цели представить полную
библиографию трудов по лингвистическому кавказоведению, этнической и политической
истории Кавказа, учитывая и малодоступность этих работ, многие из которых давно стали

                                            5
библиографической редкостью, и необходимость учета возможностей обучающихся и
обучаемых в ознакомлении с литературой по изучаемой проблеме. Некоторые из работ,
указанные в нашей библиографии, включены в нее для того, чтобы читатели знали о
существовании книг, имеющих непосредственное отношение к объекту и предмету
изучения, хотя, конечно, возможности ознакомления с ними ограниченны.




                                       6
            ЧАСТЬ I.
ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ КАВКАЗСКИХ
           ЯЗЫКОВ




             7
                            ГЛАВА I
             ТРАДИЦИИ И ОСНОВНЫЕ ЦЕНТРЫ ИЗУЧЕНИЯ
                 ИБЕРИЙСКО-КАВКАЗСКИХ ЯЗЫКОВ
     Историография лингвистического кавказоведения в том или ином объеме содержится
во многих общих работах и монографиях по отдельным кавказским языкам, в том числе
таких, как IV том академического многотомника ―Языки народов СССР‖ («Иберийско-
кавказские языки»), обзорные работы и вступительные главы к монографиям Ю.Д.
Дешериева, Г.А. Климова и др., обзорные главы многих кандидатских и докторских
диссертаций    по     иберийско-кавказским     языкам.     Включение     нами    краткого
историографического обзора в эту книгу не мотивируется тем, что проведенная
предшественниками работа недостаточна или мы рассчитываем внести в историографию
лингвистического кавказоведения нечто такое, что не было бы известно до нас. Наш обзор
мотивирован тем, что книга адресована не только состоявшимся специалистам, но и
студентам и аспирантам, которым немаловажно иметь возможность из одного источника
черпать сведения и об изучаемых языках, и о тех ученых, кто занимался и занимается их
исследованием, и об основных научных центрах, координирующих и организующих
исследования в области иберийско-кавказского языкознания.
     В исследовании языков народов Кавказа выделяют две традиции – местную и
европейскую. 3
     Местная традиция восходит к IV – V вв. н.э. – к тому времени, когда началась и уже
активно велась работа по строгому нормированию древнегрузинского литературного языка.
Хронологически эта традиция опережает европейскую на 15 веков, хотя, правда, почти все
эти полтора тысячелетия она была ограничена изучением и нормированием только одного из
иберийско-кавказских языков – грузинского (древнегрузинского). В этот период становления
и развития древнегрузинского литературного языка основными очагами культуры и в
Грузии, и в других христианских государствах того времени являлись монастыри;
естественно, вся филологическая работа была тоже сосредоточена в них. Древнейшим
памятником грузинского языка считается сделанная на Болнисском Сионе надпись, которую
А. Шанидзе датировал последней четвертью V в. н. э. – с удивительной и, по признанию
других кавказоведов, достоверной точностью, если учесть, что на памятнике нет помеченной
даты. Письменный памятник с помеченной на нем датой (864 г. н. э.) – «Синайский
Многослов», однако, как полагал И. Джавахишвили, начало грузинской письменности
следует отнести к еще более раннему, чем V в. н. э., времени, поскольку для формирования
уставного письма, которым уже исполнена надпись на Болнисском Сионе, был необходим
длительный путь развития, вероятно, с III в. н. э. Добавим еще: само формирование этого
письма вряд ли было возможно без изучения его разработчиками фонетического строя
картвельских диалектов, сведенных ими к общему знаменателю, легшему в основу этого
уставного письма.
     Филологическая деятельность в древней Грузии была с самого начала подчинена
актуальным для того времени проблемам нормирования древнегрузинского литературного
языка. Эта деятельность особенно активизировалась в XI – XII вв. – в период, который
называют ―золотым веком грузинской литературы‖ и который видвинул таких выдающихся
филологов, как Ефрем Мцире, Георгий Мтацмидели. Собственно лингвистическая
(словарная и грамматическая) работа широко развернулась в Грузии в XVII – XVIII вв. К
этому времени относится составление первого толкового словаря грузинского языка,
подготовленного в период с 1685 по 1716 г. выдающимся грузинским лексикографом
Сулхан-Саба Орбелиани. Этот словарь и сейчас считается одним из лучших толковых
словарей грузинского языка. В 1737 г. создает грамматику грузинского языка Зураб
Шаншовани. В 1753 г. (1-ый вариант) и в 1767 г. (2-ой вариант) создает грузинскую

                                           8
грамматику католикос Антоний I, а в 1769 г. свою грамматику подготовил архимандрит
Гайоз. Вполне естественно, что эти грамматические труды были созданы под определенным
влиянием ―всеобщих рациональных грамматик‖ типа Пор-Рояля, с которыми просвещенные
священнослужители – ученые Грузии не могли не быть знакомы, но все же создаваемые ими
труды были грамматиками именно грузинского языка.
      Начавшийся в XII в. с появлением оригинальных исторических произведений,
переводной прозы, поэтических произведений, особенно с появлением шедевра Шота
Руставели ―Витязь в барсовой шкуре‖, процесс формирования новогрузинского
литературного языка завершился в XII в. Грузинский язык в этот переходный период
некоторые авторы называют среднегрузинским, хотя в этом понятии хронологический
компонент явно преобладает над лингвистическим.
      Все это время, начиная с V в., грузинские филологи по существу создавали
литературный грузинский язык, но последний – не искусственное образование, а результат
кропотливого изучения и обобщения данных диалектов и формирующихся картвельских
языков с целью выявления и упорядочения норм общелитературного языка.
      В XIX в. к изучению кавказских языков приступают европейские ученые, с чего,
собственно, и начинается европейская традиция в изучении иберийско-кавказских языков.
Обычно эту традицию возводят к собирательной деятельности П. Палласа и И.
Гюльденштедта. Отдавая должное их деятельности по сбору лексического материала и
составлению параллельных словарей для кавказских языков (чеченского, ингушского,
бацбийского, грузинского, мегрельского, сванского, кабардинского, абхазского, даргинского,
лакского, аварского, цезского, андийского), мы, тем не менее, считаем необходимым
подчеркнуть условность такой хронологии, так как деятельность П. Палласа и И.
Гюльденштедта – это все же только лексикографическая работа, не ставящая в качестве
основной или одной из важнейших цели исследовать фонетические, грамматические
системы этих языков. В этом контексте можно говорить и о труде Г. Клапрота ―Путешествие
на Кавказ и в Грузию‖ (1814 г.), в котором вопросы языка только затрагивались.
      Обращение европейцев к кавказскому языковому материалу совпало с зарождением и
интенсивным развитием сравнительно-исторического языкознания, поэтому неудивительно,
что, во-первых, языковеды ввели в поле своего зрения в принципе все кавказские языки, во-
вторых, сосредоточились в основном на проблеме происхождения и генетических связей
этих языков. Основателем современного иберийско-кавказского языкознания (а если точнее:
его европейской традиции, ставшей ведущей на многие следующие годы, и основного ее
направления – компаративистики) является французский ориенталист Мари Броссе,
опубликовавший в 1834 г. в Париже грамматику грузинского языка. М. Броссе, как и
немного позднее Фр. Бопп, отнес грузинский язык к индоевропейским, опираясь на
собранные и проанализированные им сведения об этом языке. Определенного мнения о
генетической принадлежности многих других кавказских языков у них, конечно, не могло
сложиться. В 1854 г. Макс Мюллер, понимая неубедительность причисления грузинского
языка к индоевропейским, выдвинул другую гипотезу, согласно которой ―наполовину
варварские диалекты‖ – кавказские языки (в том числе и грузинский) были причислены к
выделенной им наряду с индоевропейской и семитской так называемой туранской семье
языков. И лишь в 1864 г. австрийский языковед Фридрих Мюллер выдвинул положение о
том, что кавказские языки – это пережиток некогда многочисленной (по количеству
входящих в нее языков) семьи языков, имевших распространение на Кавказе и к югу от него
еще до того, как сюда пришли носители семитских, урало-алтайских или иных языков. То
есть в принципе это, по-видимому, особая языковая семья. Эта точка зрения получила свое
дальнейшее развитие и вылилась в конечном счете в концепцию иберийско-кавказского
языкового единства, которую до сих пор разделяют многие языковеды.
      Этапной в изучении языков народов Кавказа, особенно ―горских‖, была научная
деятельность во второй половине 19 в. (особенно с 80-ых годов) П.К. Услара, А. Шифнера,

                                            9
А. Дирра, задавшихся целью создания описательных грамматик кавказских языков. П.К.
Услар подготовил восемь и успел издать шесть грамматик (чеченского, аварского, лакского,
лезгинского, даргинского, абхазского языков), а А. Шифнер – 4 (чеченского, бацбийского,
аварского, удинского языков), А. Дирр – 10 (грузинского, убыхского, удинского,
табасаранского, агульского, андийского, арчинского, цезского, рутульского, цахурского
языков). Эти три исследователя, особенно П.К. Услар, заложили прочный фундамент
иберийско-кавказского языкознания, их труды и сейчас являются основополагающими для
лингвокавказоведов. Кстати, А. Дирр – основатель выходившего в 1929-1934 гг. журнала
―Caucaѕіca‖ (вышло 9 томов), он же – автор общего руководства по кавказским языкам.
      В 19 веке инициатива и первенство в изучении кавказских языков принадлежали,
безусловно, европейцам и российским языковедам европейского происхождения, однако
достаточно активно в исследовании и описании своих языков проявляли себя и сами
кавказцы. Особенно, как и следовало ожидать, грузинские ученые, создавшие ряд грамматик
грузинского языка (Д. Багратиони, И. Багратиони, П. Иоселиани, С. Додашвили, Д.
Чубинашвили, Г. Фиралова и др.). Свою лепту в изучение родных языков внесли и
представители других народов. Так, Кеди Досов в 1862 г. издал алфавит чеченского языка с
кратким сводом орфографических и грамматических правил и сведений; достаточно
обширный лингвистический материал из ингушского языка содержат работы Чаха Ахриева
1870-1875 гг. Первые опыты рукописных грамматик своих языков были предприняты
просвещенными представителями кавказских народов (кабардинского, адыгейского,
бацбийского, удинского) еще в первой четверти 19 в.
      В конце 19 – начале 20 в. к изучению кавказских языков стали подключаться и
российские русские языковеды, такие, как Л.П. Засурский, Л.Г. Лопатинский. В этот же
период, вплоть до 30-ых гг. 20 в., успешно работают над исследованием языков Кавказа Г.
Шухардт, Н.Я. Марр (последний до перехода на свое ―новое учение о языке‖), продолжает
работать А. Дирр. Самую благоприятную и выдающуюся роль в развитии лингвистического
кавказоведения в конце 19 – начале 20 в. сыграли Г. Шухардт, А. Дирр, Н.С. Трубецкой. Без
работы Г. Шухардта по этим проблемам не обходится ни одно исследование в области
переходности и залога глагола, эргативной конструкции предложения в иберийско-
кавказских языках, 4 грузиноведы и вообще картвелологи до сих пор ссылаются на его труд о
грузинском языке. 5 Значительный вклад в изучение иберийско-кавказских языков, особенно
―севернокавказских‖ и особенно их фонетического строя, внес Н.С. Трубецкой, которому, в
частности, принадлежат блестящие лингвистические реконструкции, без которых
сравнительно-историческое исследование нахских и дагестанских языков было бы крайне
затруднено. ―До сих пор остается в силе намеченная Трубецким классификация групп и
подгрупп севернокавказских языков, установленный им общий корнеслов…, набор основных
фонем праязыка…‖. 6 Н.С. Трубецкому принадлежит и фонологическая транскрипция
севернокавказских языков, которая с некоторыми дополнениями и частичными изменениями
используется и сейчас.
      В целом до 30-ых гг. 20 в. лингвистическое кавказоведение оставалось областью,
которой преимущественно занимались европейцы и российские языковеды европейского
происхождения. Отечественные (русские и кавказские) языковеды составляли лишь очень
незначительную часть ученых, занимавшихся лингвистическим кавказоведением; из видных
исследователей этого периода можно назвать Л.П. Засурского, Л.П. Лопатинского, М.Г.
Джанашвили, Ал. Цагарели, Н.С. Трубецкого, Н.Я. Марра; из российских ученых-европейцев
– А. Розена, П.К. Услара, М.Ф. Броссе, А. Дирра, А.А. Шифнера.
      С конца 20-ых гг. начинается совершенно новый этап в изучении иберийско-кавказских
языков, особенно ―севернокавказских‖: разворачивается масштабная работа по созданию
письменности для языков, которые практически все были к этому времени бесписьменными,
и, естественно, в том числе и в первую очередь по описанию и исследованию фонетических
и грамматических систем этих языков. Значительная работа в этом направлении была

                                           10
проделана Н.Ф. Яковлевым, Л.И. Жирковым, А.Н. Генко, Г.П. Сердюченко. Н.Ф. Яковлев,
А.Н. Генко и Л.И. Жирков не только создавали алфавиты для вайнахских и дагестанских
языков, но и составили грамматики этих языков. 7 Подобная деятельность не могла не
привести к активизации исследования кавказских языков и расширению круга их
исследователей. Причем базовыми для советского лингвокавказоведения были два основных
научных центра, сложившихся еще в дореволюционное время – научная школа А. Розена-Ал.
Цагарели-Н.Я. Марра в Петрограде-Ленинграде и тбилисская школа И. Кипшидзе-И.
Джавахишвили, которая в 30-40-ые гг. стала уже школой А.С.Чикобава и продолжает
оставаться таковой даже после его смерти в 1985 г. За относительно короткое время
лингвокавказоведение превратилось в специальность, которой уже стали обучать в вузах,
появились кадры лингвистов-кавказоведов, многие из которых стали выдающимися
учеными, определявшими уровень лингвистического кавказоведения в 40-ые и последующие
годы. Это А.С. Чикобава, К.Д. Дондуа, С.Л. Быховская, Е.А. Бокарев, Р.М. Шаумян, Ю.Д.
Дешериев, Г.Б. Муркелинский, М.М. Гаджиев, Д.А. Ашхамаф и др. Впоследствии к этим
именам добавились такие, как А.А. Магометов, И.И. Церцвадзе, Р.Р. Гагуа, Б.Б. Талибов, Т.Е.
Гудава, Г.В. Топуриа, Д.С. Имнайшвили, К.В. Ломтатидзе, М.А. Кумахов, Г.А. Климов, М.Е.
Алексеев, Э.А. Ломтадзе, К.Т. Чрелашвили, Р.И. Гайдаров, С.М. Хайдаков, У.А. Мейланова,
З.И. Керашева, Б.Х. Балкаров, И.М. Микаилов, А.К. Шагиров, С.М. Жгенти и многие другие.
Появляются научные центры по изучению кавказских языков не только в российской и
грузинской столицах (в России этот центр в 40-50-ые гг. переместился из Ленинграда в
Москву), но и в самих северокавказских республиках. Естественно, издаются журналы,
сборники, монографии: лингвистической кавказоведческой литературы за относительно
короткий срок выходит во много раз больше, чем за все предыдущее время (т.е. за целый
век).
      В настоящее время ведущие научные центры по исследованию и описанию языков
народов Кавказа находятся в Тбилиси и в Москве (Ленинградского научного центра,
занимающегося этими проблемами, как такового уже нет).
      Крупнейшим учреждением, занимающимся исследованием практически всех
иберийско-кавказских языков во всех аспектах, является Институт языкознания Академии
наук Грузии, созданный и долгие годы возглавлявшийся А.С.Чикобава, чье имя он теперь
носит. Институт языкознания АН Грузии издает 2 специальных периодических (ежегодных)
издания: «Иберийско-кавказское языкознание» – с 1946 г. (на грузинском языке с резюме на
русском или английском; отдельные статьи печатаются на русском или ином европейском с
резюме на грузинском); «Ежегодник иберийско-кавказского языкознания» – с 1974 г.
(международное издание с печатанием статей на грузинском, русском или – в отдельных
случаях – ином основном европейском языке с резюме на русском и грузинском языках).
Кроме того, для картвелологов в Тбилиси издаются периодические сборники «Вопросы
структуры картвельских языков» (с 1959 г.) и «Мравалтари» (с 1973 г.). Крупным научным
центром исследования иберийско-кавказских языков является Тбилисский государственный
университет имени И.Джавахишвили. Над проблемами лингвистического кавказоведения
также работают ученые Тбилисского государственного педагогического университета,
Института востоковедения АН Грузии, Института рукописей АН Грузии, ученые педвузов
Кутаиси и других городов Грузии. На сегодняшний день Грузия, особенно ее столица – г.
Тбилиси, – крупнейший в мире центр изучения иберийско-кавказских языков. Этот центр
представляли и представляют такие крупные ученые-кавказоведы, как А.С. Чикобава, Г.В.
Церетели, К.В. Ломтатидзе, Т.В. Гамкрелидзе, Т.С. Шарадзенидзе, Г.С. Авхледиани, А.А.
Глонти, И.И. Церцвадзе, А.Г. Шанидзе, Т.Е. Гудава, И.В. Абуладзе, Ш.Т. Апридонидзе, Б.А.
Джорбенадзе, Г.В. Рогава, В.Т. Топуриа,. А.А. Магометов, О.И. Кахадзе, З.А.
Магомедбекова, Д.С. Имнайшвили, Э.А. Ломтадзе, Г.Т. Бурчуладзе, Г.Ш. Кварацхелиа, Р.Р.
Гагуа, К.Т. Чрелашвили, Г.И. Мачавариани, Н.Д. Кадагидзе, М.Е. Курдиани и др.


                                            11
     На протяжении многих десятилетий Тбилисский государственный университет для
всех северокавказских республик был центром подготовки лингвистов-кавказоведов. 8 Сюда
направлялись студенты, аспиранты, стажеры и докторанты для получения и повышения
соответствующей лингвокавказоведческой подготовки. Подготовка научных кадров для
вузов и научных учреждений Северного Кавказа велась в основном на базе Института
языкознания АН Грузии и Тбилисского государственного университета: подавляющее
большинство лингвистов-кавказоведов во всех северокавказских республиках защитили
кандидатские и докторские диссертации в этих научных центрах. 9
     К сожалению, в последнее десятилетие научные связи ученых Северного Кавказа с
Тбилисским центром (а в значительной степени и между собой) сократились до предела, что,
без сомнения, повлечет за собой значительное снижение уровня лингвокавказоведческих
исследований в этом регионе, отразится на качестве подготовки научно-педагогических
кадров и будет иметь негативные последствия для всего лингвокавказоведения в целом.
Трудно предугадать, насколько длительным и глубоким будет этот негативный процесс в
дальнейшем, но ясно, что необходимы действенные меры по смягчению, если не отражению,
того удара, который нанесен лингвистике на Кавказе, кавказоведению и науке в целом
десятилетием распрей, жестокости, национального эгоизма, государственного цинизма и
варварства. И первейшая задача – восстановление связей с крупнейшим центром изучения
языков народов Кавказа – Тбилиси.
     Вторым по значимости до 90-ых годов и, видимо, первым в настоящее время научным
центром исследования иберийско-кавказских языков (в терминологии его представителей –
просто кавказских) является московский, основные силы которого сосредоточены в секторе
кавказских языков Института языкознания Российской Академии наук (ранее – АН СССР) и
на кафедре кавказских языков Московского государственного университета. Этот центр
существует с 1924 г. Представители этого центра – Н.Ф. Яковлев, Л.И. Жирков, Е.А.
Бокарев, Г.П. Сердюченко, Ю.Д. Дешериев, Т.И. Дешериева, Г.А. Климов, М.Е. Алексеев и
др. Исследовательской работой в области кавказских языков в последнее время особенно
активно занимаются Г.А. Климов, М.Е. Алексеев, М.А. Кумахов, Т.И. Дешериева.
     Под влиянием и при поддержке тбилисской и московской школ сформировались свои
региональные центры по изучению горских иберийско-кавказских языков в республиках
Северного Кавказа:
      – Дагестанский, объединяющий ученых Дагестанского научного центра РАН (ДНЦ
      РАН), ранее – Дагестанского филиала АН СССР, а также Дагестанского
      государственного университета и Дагестанского государственного педагогического
      университета;
      – Кабардино-Балкарский – Кабардино-Балкарский научный центр РАН, Кабардино-
      Балкарский государственный университет;
      – соответствующие кадры ученых-кавказоведов сосредоточены в вузах и научно-
      исследовательских учреждениях Адыгеи, Карачаево-Черкесии, Ингушетии;
      – в Северо-Осетинском научном центре РАН и в Северо-Осетинском
      государственном университете работают ученые, исследующие проблемы не только
      иранистики, но и кавказоведения в целом, продолжая традиции В.И. Абаева.
     – До трагических событий 90-ых гг. одним из крупнейших лингвокавказоведческих
центров на Северном Кавказе была Чеченская (до 1992 г. – Чечено-Ингушская)
Республика, в которой на базе университета (а в 80-е годы и педагогического института) и
научно-исследовательского института языка, литературы и истории (в 80-90-ые гг.
неоднократно переименовывался) проводились исследования в области нахских языков (И.Г.
Арсаханов, Д.Д. Мальсагов, З.К. Мальсагов, И.А. Оздоев, А.Г. Мациев, И.Ю. Алироев, К.З.
Чокаев, А.Д. Тимаев, Ф.Г. Оздоева, Н.С. Бибулатов, Я.С. Вагапов, Я.У. Эсхаджиев, А.С.
Куркиев, Р.А. Саламова, Т.М. Вагапова (Талгатова), Л.Д. Мальсагова, Р.Х. Мамаева и др.). В
образованной в 1992 г. Республике Ингушетия лингвистический центр еще не сложился

                                           12
(здесь работают Ф.Г. Оздоева, Л.Д. Мальсагова, Р.И. Ахриева, А.С. Куркиев, Ф.С.
Арсамакова, М.А. Кульбужев и др.), а в Чеченской Республике его фактически
ликвидировала война. Хотелось бы надеяться, что нынешнее состояние, в котором находится
исследование нахских (вайнахских) языков в Чечне, будет преодолено и Чеченский центр
лингвокавказоведения будет возрожден. Первые шаги в этом направлении уже сделаны.
Созданный в 2001 г. в г. Грозном Комплексный научно-исследовательский институт РАН за
короткое время собрал в своих стенах коллектив ученых (А.И. Халидов, А.Д. Тимаев, К.З.
Чокаев, М.Р. Овхадов, В.Ю. Гиреев, Р.А. Саламова, А.Д. Вагапов; возможно, авторский
коллектив расширится), которых объединил план создания двухтомной ―Грамматики
чеченского языка‖. 11 О признаках возрождения чеченской школы кавказоведов-лингвистов
говорит тот факт, что, помимо целого ряда защищенных кандидатских диссертаций, за
последние 1-2 года число докторов наук-языковедов увеличилось: в ноябре 2004 г. защитил
докторскую диссертацию, посвященную фитонимической лексике чеченского языка, Б.А.
Хазбулатов, в январе 2005 г. докторскую диссертацию «Синтаксис чеченского простого
предложения» – Х.Б. Навразова.
      Кавказская проблематика занимает значительное место и в исследованиях зарубежных
(в основном европейских и американских) языковедов. В Голландии издается журнал ―Studia
Caucasica‖ (с 1963 г., но очередные выпуски не появлялись давно), в Германии Йенский
университет с 1978 г. начал совместно с Тбилисским университетом издание ежегодника
―Georgica‖. В Германии активно исследовали и исследуют иберийско-кавказские языки Й.
Бехерт, Й. Кноблох, К. Шмидт, В. Бѐдер, Г. Печ, М. Джоб, Г. Феенрих и др.; во Франции –
Ж. Дюмезиль, К.Пари, Ж. Шарашидзе, Г. Утиэ, К. Чехов и др.; в США – Г. Аронсон, Э.
Харрис, Дж. Никольс, Дж. Коларуссо; в Голландии – К. Эбелинг, Р. Сметс, В. Лукассен, А.
Койперс и др.; и т.д. Исследователи тех или иных иберийско-кавказских языков или общих
проблем лингвистического кавказоведения есть в Англии, Бельгии, Италии, Чехии,
Швейцарии, Израиле, Польше, Норвегии и во многих других странах. Интерес к языкам
народов Кавказа проявляется европейскими и американскими языковедами не потому, что
эти языки для них представляют экзотику, а по той причине, что синхронное и
диахроническое исследование языков народов Кавказа является необходимым и
принципиально важным для развития общего и типологического языкознания в целом.
      Общие и частные проблемы, связанные с изучением языков народов Кавказа, находят
свое отражение и в исследованиях языковедов Азербайджана и Армении, и не только в связи
с контактами и родственными связями азербайджанского языка с тюркскими языками
Северного Кавказа или родством армянского и осетинского языков, сомневающихся в
котором в последнее время становится все меньше и меньше. Азербайджанские и армянские
языковеды всегда интересовались и интересуются до сих пор вопросами контактов своих
языков с иберийско-кавказскими, особенно историческими связями, привлекают материал
иберийско-кавказских языков в своих типологических исследованиях.
      Перед иберийско-кавказским языкознанием в настоящее время стоит еще много
неразрешенных проблем. До сих пор нет единства в вопросах происхождения и
генетического родства этих языков, их внешнего родства с другими языками, в том числе и
особенно с древними ―мертвыми‖. Особенно здесь следует отметить не утихающие споры
кавказоведов, связанные с возможным родством отдельных из кавказских языков или их всех
в целом с языком (или языками?), на котором говорили в государстве Урарту,
просуществовавшем в период с IX по VI в. до н.э. На сегодняшний день наиболее, чем
другие, достоверной представляется версия нахско-урартских связей, но и она небезупречна,
так как основана на расшифровке отрывочных клинописных текстов и фрагментов, при этом
лишь десятой части из обнаруженных. Кроме того, ―успешное решение
общекавказоведческой проблематики тормозится и далеко не одинаково продвинутым
состоянием изученности отдельных групп кавказских языков. Несомненно, лучше всего
подготовлено к различного рода сравнительным штудиям картвельское языкознание.

                                           13
Заметным прогрессом за два-три последних десятилетия отмечены исследования в области
абхазско-адыгских языков. Наконец, наибольший объем нерешенных задач остается в сфере
изучения нахско-дагестанских языков‖. 11 В частности, до сих пор не решены многие
вопросы, связанные с выявлением грамматической природы залогов, правомерностью
выделения, кроме эргативной, иных конструкций предложения (дативной, генитивной,
локативной), не решен вопрос о статусе прямого дополнения с точки зрения иерархии членов
предложения, продолжается отстаивание трехсоставности эргативной конструкции
предложения одними языковедами и ее отрицание другими, до сих пор нет определенности
во многих вопросах, связанных с синтаксисом сложного предложения, особенно в сфере
гипотаксиса; и т.д. Несмотря на значительные успехи в исследовании языков автохтонных»
народов Кавказа, некоторые из них еще не получили должного научного описания в
фундаментальных грамматиках (к их числу относятся в первую очередь нахские языки –
чеченский, ингушский, бацбийский). Положение усугубляется еще и тем, что в последние
годы внимание языковедов отвлекается на обсуждение околонаучных генетических
построений, основанных на домыслах их авторов, или же идей латинизации или арабизации
алфавитов, при этом часть языковедов подключается к «реализации» этих идей и отвлекается
на явно бесперспективные ―изыскания‖ в этой области (см. об этом нашу главу о ―кавказских
мифах‖). Конечно, гипотетические построения тех, кто занимается глоттогенезом кавказских
языков, выдвигая труднодоказуемые идеи и предположения, но пользуется при этом
методами научными, заслуживают серьезного внимания, хоть и нуждаются в
дополнительной аргументации. Это, например, идея кавказско-этрусского родства В.
Томсена, кавказско-урартского – Фр. Ленормана и Э.Сейса, нахско-дагестанско-урартского
родства – А. Пайазата, абхазско-адыгско-хеттского – Э. Форрера и Ю. Месароша,
предположение И.М. Дьяконова о родстве хуррито-урартских и нахско-дагестанских языков.
12
   Вместе с тем нам представляются более актуальными исследование и описание
синхронного состояния современных языков народов Кавказа, их сравнительно-
типологический анализ, типология этих языков с точки зрения синхронной. Такое
исследование иберийско-кавказских языков, на наш взгляд, не просто интересно для
исследователя: оно поможет пролить свет и на вопросы генетического родства и
происхождения иберийско-кавказских языков, многие из которых, из-за отсутствия
письменных памятников древнее трех-четырех веков, или при крайней ограниченности
таковых, вряд ли удастся подвергнуть внутренней реконструкции и в будущем. 13 В
настоящее время, когда возможности гуманитарной науки крайне ограничены не
зависящими от нее обстоятельствами, важно сделать правильный выбор объекта и
направления исследований, приоритетных (но не единственных) в сложившихся условиях и
наиболее оптимальных с точки зрения методологии.




                                           14
                          ГЛАВА II.
             СОДЕРЖАНИЕ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ ТЕРМИНА
                ―ИБЕРИЙСКО-КАВКАЗСКИЕ ЯЗЫКИ‖
     Несмотря на относительно давние традиции и весомые результаты исследования и
описания языков народов Кавказа, ни объект этой области языкознания, ни сама эта область
еще не получили единого и общеупотребительного наименования. Сейчас, правда, у нас есть
выбор между двумя обозначениями, соответственно отстаиваемыми московской и
тбилисской школами лингвокавказоведения, и иные термины мало кто употребляет, но еще
сравнительно недавно таких обозначений было несколько.
     Объект нашего изучения назывался в разные периоды по-разному:
     – туранские языки;
     – кавказские языки;
     – грузинско-шароматские;
     – яфетические языки;
     – палеокавказские языки;
     – иберийско-кавказские языки (или иберо-кавказские). 14
     Первый термин был предложен в 1854 г. Максом Мюллером, одним из первых
предположившим и в какой-то степени доказавшим генетическое родство и
самостоятельность языков народов Кавказа и давший им впервые общее наименование.
Термин ―туранская семья языков‖ не получил распространения даже на некоторое время,
видимо, и потому, что самим своим звучанием мало соотносился с обозначаемым, и поэтому
он довольно скоро был забыт.
     Другой термин – ―палеокавказские языки‖ (от греч. palalos ―древний‖) – сравнительно
недавнего происхождения. Его наряду с уже известным к этому времени термином ―иберо-
кавказские языки‖ употребил впервые К.Уленбек в своем труде ―Народы и языки Кавказа‖
(Peoples and Languages of Caucasus, ‘s-Gravenhage, 1959), но он также не получил
распространения, хотя из перечисленных выше этот термин является наиболее точным
обозначением соответствующих языков как генеалогической общности.
     Третий термин – ―яфетические языки‖ – господствовал в советском языкознании около
трех десятилетий (30-50-ые гг. 20 в.) и ушел из научного обихода вместе с яфетической
теорией Н.Я. Марра. ―Яфетические‖ – от имени библейского сына Ноя Иафета (Яфета), от
которого, по библейской версии, произошли кавказские народы. 15
     Не прижился в кавказоведении и термин И. Джавахишвили ―грузинско-шароматские
языки‖, под которыми И. Джавахишвили и некоторые другие авторы имели в виду
картвельские языки и языки северокавказские, восходящие, с их точки зрения, к
―шароматам‖ – сарматам.
     В современном кавказоведении наиболее часто употребляемы, а в последнее время
употребляются только эти, два термина – ―кавказские языки‖, ―иберийско-кавказские
языки‖, причем грузинская школа предпочитает второй термин, московская – первый.
Вместе с тем эти два разных по существу термина употребляют и как равнозначные.
Преодоление этой терминологической неопределенности имеет принципиальное значение не

                                          15
только потому, что это связано с необходимостью достижения четкости в определении
понятий и точности в исчислении количества включаемых в данное подмножество языков,
но и по той причине, что такая неопределенность лишает нас возможности опираться на
какие-либо другие общие признаки, кроме территориальных.
      В настоящее время термин ―кавказские языки‖ употребляется как более удачный и
точный, с их точки зрения, чем термин ―иберийско-кавказские языки‖, представителями и
сторонниками ―московской‖ школы лингвокавказоведения (Г.А. Климов, М.Е. Алексеев и
др.), хотя и в этом термине содержится элемент двусмысленности, в которой Г.А. Климов
упрекает картвельскую языковую традицию в связи с ―конкурирующим‖ термином. Речь
идет о первоначальном содержании термина ―кавказские языки‖, включавшем
территориальный компонент и вряд ли утерявшем его и сейчас.
      Можно с пониманием относиться к тому, что ―пионеры‖ изучения этих языков –
европейские языковеды и российские языковеды европейского происхождения –
пользовались термином ―кавказские языки‖. В этот период – с начала XIX в. – изучение
языков народов Кавказа только начиналось, происхождение их было неясно, каждый из них
в отдельности (кроме грузинского) был настолько слабо изучен, что говорить об общих
чертах их строя ни в прошлом, ни в настоящем (или о существенных различиях) было
преждевременно, поэтому, независимо от того, что декларировалось учеными XIX – начала
XX вв., объединяющим признаком для кавказских языков, не подлежащим сомнению, был
один – общность территории распространения. На протяжении почти 100 лет языковеды
ушли не так далеко от того уровня информированности о кавказских языках, который
основывался на сообщении арабского путешественника IX в. н. э. Аль-Масуди: ―Гора Кабх –
гора языков. Единый бог перечтет разноязычные народы, живущие в горах Кабх‖. Спустя
почти 900 лет П.К. Услар, повторив эти слова, вынужден был признаться, что ему нечего к
этому добавить и достоверных сведений о происхождении и степени родства языков народов
Кавказа не существует. До П.К. Услара, в период Кавказской войны, у большинства
просвещенных европейцев и россиян было представление, что население Кавказа – это
татары или близкий к ним по языку этнос. 16
      Тем не менее, и в XIX в. языковеды смогли добиться определенных результатов в
изучении языков народов Кавказа. Только один П.К. Услар исследовал и описал 7 языков,
представляющих все три выделяемые сейчас группы северокавказских языков. Собственные
наблюдения и исследования, а также материалы других ученых позволили П.К. Услару в
письме к А.П. Берже от 10 февраля 1864 г. выделить, с одной стороны, кавказские языки
как самостоятельную семью языков, с другой – прийти к догадке, что на Кавказе есть и
языки других ―семейств‖. Вот что он писал: ―Теперь уже утвердительно можно сказать, что к
великим семействам старого света должно присоединить еще совершенно самостоятельное
семейство языков кавказских, так как все эти языки, при изумительном разнообразии,
представляют глубокие родственные черты‖; и дальше: ―Армянский язык есть язык
индоевропейский. Грузинский, по-видимому, есть язык кавказский…‖. 17 П.К.Услар, однако,
не был первооткрывателем кавказских языков кавказских языков как особой и
самостоятельной языковой семьи. В том же 1864 г. Ф. Мюллер определил кавказские языки
как древнюю изолированную группу языков, представленных, за исключением баскского
языка, только на Кавказе. [Следует отметить при этом, что баскологи и кавказоведы никогда
не локализовали баскский язык на Кавказе.] Еще через 20 лет (в 1885 г.) Ф. Мюллер
охарактеризовал их как подмножество языков, имеющих не только один исторический
корень, но и определенные общие структурные черты в своем современном состоянии. Всего
таких признаков было выделено 8: бедность гласными и богатство согласными;
двадцатеричная система счета; отражение объекта в спряжении глагола; и т.д. 18 В этот
период он был еще склонен к делению кавказских языков на две семьи, но в 1895 г. в
предисловии к книге Р. Эркерта ―Языки кавказского корня‖ (Die Sprachen des kaukasischen
Stammes. I. Teil.Wörterverzeichnis. II.Teil. Sprachproben und grammatische Stizzen. Wien,1895)

                                             16
определяет их как единую семью языков. Итак, к концу XIX в. уже сложилось определенное
историко-генетическое представление о кавказских языках. Оно было поколеблено Н.С.
Трубецким, который, начиная с «Les langues caucasiques septentrionales», выражал свое
категорическое несогласие с идеей родства всех кавказских языков, считая, что эти языки
образуют на самом деле ―две большие семьи‖ – семью южнокавказских языков и семью
севернокавказских языков. Вот что он писал по этому поводу: ―…пока еще научно не
доказано родство между южнокавказскими (так называемыми ―картвельскими‖) и
севернокавказскими языками. Чтобы доказать это родство, недостаточно указать на
некоторые сходные черты в конструкции предложений‖. Развивая эту мысль, Н.С.
Трубецкой отмечал, что для доказательства родства языков Кавказа необходимо установить
фонетические и грамматические соответствия между языками, входящими в эти две семьи, а
затем сравнить те общие черты, которые выявляются сопоставлением языков внутри этих
семей, и таким образом установить реальное родство соответствующих языков, или
отсутствие такового. 19 Вообще, Н.С. Трубецкой вел к отказу от классификации языков по
традиционному историко-генетическому принципу, не был склонен считать его главным и
тем более единственным в выделении языковых семей, и опирался, прежде всего, на наличие
общих структурных признаков: не случайно он сомневался в правомерности термина
―индоевропейские языки‖ как историко-генетического понятия. 20
     Очевидная для многих с самого начала его употребления ―географичность‖ понятия
―кавказские языки‖, как бы не убеждали в обратном авторы этого термина и те, кто
предпочитал его другим, заставляла искать ему замену. В поисках такой замены И.
Джавахишвили (―Первоначальная природа и родство грузинского языка с кавказскими‖,
1937) предложил термин ―грузинско-шароматские языки‖, имея в виду под шароматскими
горские кавказские языки нахской, дагестанской, абхазско-адыгской групп. Компонент
―шароматские‖ (сарматские) в составе предложенного И.А. Джавахишвили термина
спорный, так как он основан на разделявшейся тогда не только И.А. Джавахашивили точке
зрения о кавказском (а не североиранском) происхождении сарматов и сарматском корне
всех современных иберийско-кавказских языков и народов (за исключением грузинского
языка и грузин), сформулированной первоначально Ю. Куликовским 21 и поддержанной и
развитой И. Джавахишвили в своих исторических и историко-лингвистических работах. Это
весьма сложная историко-генетическая проблема, в решение которой, видимо, нужно будет
вложить еще немало труда, но нельзя не отметить, что в наше время эта точка зрения не
поддерживается ни историками, ни языковедами, 22 поэтому и термин ―грузинско-
шароматские языки‖ неприемлем.
     Наконец, в 1946 г. в IV томе многотомного академического издания ―Языки народов
СССР‖ появился в его названии и содержании термин ―иберийско-кавказские языки‖.
Термин был введен в научный обиход А.С. Чикобава и всегда отстаивался им как наиболее
точный. При этом А.С. Чикобава постоянно подчеркивал, что ―иберийско-кавказские языки‖
– понятие в первую очередь историко-генетическое. Этот термин объединяет в себе
родственные по происхождению языки, у которых, конечно, сохранились определенные
сходные черты в лексике, фонетике, грамматике и в их современном состоянии, но
синхронное структурное родство (вернее, общность) не является обязательным и тем более
определяющим, когда мы говорим об иберийско-кавказской языковой семье. Это, по
традиции, языки народов, являющихся автохтонными на Кавказе, а также, с минимальной
долей вероятности генетически связываемый с ними (по убеждению многих грузинских
языковедов, связанный) баскский язык, представленный в основном на Пиренейском
полуострове в Испании.
     Таким     образом,    в   современном    лингвистическом     кавказоведении    два
―конкурирующих‖ термина, за каждым из которых стоят две школы. Грузинская школа
языковедов, созданная А.С. Чикобава, а также примыкающая к ней большая часть
северокавказских языковедов употребляют и отстаивают введенный основателем и главой

                                          17
этой школы А.С. Чикобава термин ―иберийско-кавказские языки‖. Российская, или
московская, школа и ее немногочисленные сторонники на Северном Кавказе не просто
предпочитают термин ―кавказские языки‖, но категорически не приемлют первый. Суть этой
позиции весьма лаконично изложена Г.А. Климовым: ―В настоящей монографии для
обозначения объекта рассмотрения принят традиционный и наиболее распространенный в
лингвистике термин ―кавказские языки‖. Неудобство получившего в 1946 г. значительное
распространение конкурирующего с ним термина ―иберийско-кавказские языки‖
заключается в двусмысленности, привносимой в него первым компонентом ―иберийский‖,
как правило, соотносящимся в лингвистическом словоупотреблении не с картвельской
языковой традицией, как это предполагается замыслом (атрибутив ―иберийский‖ или
―иверский‖ использован в последнем значении А. Цагарели и И. Кипшидзе), а с
прероманской языковой традицией Пиренейского полуострова в Западной Европе (такое
обозначение тем более неудачно ввиду существования гипотезы о родстве кавказских языков
с частью пиренейской традиции). Термин ―кавказские языки‖ удобен тем, что лишен каких-
либо ассоциаций и объединяет собой все представленные языки, не являющиеся по
определению индоевропейскими, тюркскими или семитскими‖. 23 И дальше: ―Уже из этого
краткого комментария должно стать очевидным, что для автора, как и для всего направления
кавказоведческих исследований, которое он представляет, понятие кавказских языков не
является генетическим‖, 24 а скорее структурным, как Г.А. Климов поясняет тут же.
      Хотелось бы верить, что нежелание признать генетическое родство всех языков
автохтонных народов Кавказа, особенно родство картвельских и остальных языков (при том,
что сам Г.А. Климов признает недоказанность и их неродства), имеет только
лингвистическую мотивировку и не связано с экстралингвистической подоплекой. Во всяком
случае, один из известнейших исследователей кавказских языков и теоретик кавказского
языкознания в данном случае явно предубежден в критике своих оппонентов.
      Даже если не обращать внимания на явно нелогичные умозаключения типа ―такое
обозначение тем более неудачно ввиду существования гипотезы о родстве кавказских языков
с частью пиренейской традиции‖ (хотя именно поэтому оно могло бы быть признано
удачным), есть в контраргументах Г.А. Климова, направленных против ―конкурирующей‖
школы, формулировки и умозаключения, с которыми трудно согласиться.
      Во-первых, Г.А. Климову, конечно, известно, что для А.С. Чикобава, его учеников и
последователей термин ―кавказские языки‖ представляется не совсем точным и удобным из-
за его ―географичности‖: ―Кавказские языки, как географическое понятие, не может
употребляться рядом с историко-генетическими понятиями (каковы: индоевропейские
языки, семитические языки, угро-финские языки…)‖. 25 Пока употребляется этот термин
(―кавказские языки‖), он всегда будет нуждаться в апологии, его всегда нужно будет
разъяснять, доказывая, что это уже не географическое понятие, что пользующиеся им
языковеды вкладывают в него иное содержание, в первую очередь структурное, и т.д. Хотим
мы того или нет, приходится учитывать, что наши термины должны быть понятны не только
нам самим – языковедам, но и более широкому кругу читателей (конечно, имеется в виду не
вся наша терминосистема), у которых, например, понятие ―кавказские народы‖
ассоциируется не только с чеченцами, ингушами, аварцами, адыгами, грузинами и т.д., но и с
кумыками, ногайцами, осетинами и другими народами (и хорошо, что ассоциируется).
Следовательно, это же представление они переносят также на термин ―кавказские языки‖.
      Во-вторых, Г.А. Климов лишь отчасти прав, противопоставляя термин ―кавказские
языки‖ термину ―иберийско-кавказские языки‖ как понятие, которое, в отличие от второго,
не является генетическим. Только генетическим понятие ―иберийско-кавказские языки‖ тоже
вряд ли можно называть – для А.С. Чикобава, введшего термин в генеалогическую
классификацию, оно было в первую очередь, но не исключительно генетическим:
―Иберийско-кавказские языки объединены общностью происхождения, это – родственные
языки‖, 26 подвергшиеся еще 2 тысячелетия назад дивергенции (от лат. divergens/divergentis

                                           18
―расходящийся в разные стороны‖) и на протяжении длительного времени, несмотря на
некоторые тенденции конвергенции с другими языками (от лат. convergens / convergentis
―сходящийся‖), представляющие собой генетически единую семью языков, структурное
единство которых, конечно, не самоочевидно и его придется доказывать. Вместе с тем ни
А.С.Чикобава, ни его последователи не вкладывали в понятие ―иберийско-кавказские языки‖
только историко-генетическое содержание.
       В-третьих, не совсем убедительно объяснено Г.А. Климовым предпочтение термина
―кавказские языки‖, когда он связывает это с особым вниманием к двум другим (кроме
сравнительно-исторического)      разновидностям       сравнительного     языкознания    –
лингвистической типологии и ареальной лингвистике. Если ареальная лингвистика – это
―раздел языкознания, занимающийся изучением лингвистических ареалов; ср.
лингвистическая география‖ и ―направление в языкознании, придающее особое значение
исследованию лингвистических ареалов; ср. пространственная лингвистика‖, 27 а последнее –
пространственная лингвистика – ―отрасль языкознания, изучающая язык в аспекте его
географического распространения и взаимодействия с территориально смежными языками‖,
28
   то, как бы Г.А. Климов не пытался доказать, что ―понятие ―кавказские языки‖ невозможно
признать построенным на негативном, как это иногда представляется, основании и тем более
– на географическом‖, 29 это не очень убеждает. Что касается типологии, то ею не менее
успешно занимались и занимаются и предпочитающие другой термин – ―иберийско-
кавказские языки‖.
       В-четвертых, компонент ―иберийский‖ действительно созвучен ―части пиренейской
традиции‖ в связи с существованием гипотезы о родстве языков народов Кавказа, в первую
очередь картвельских, с баскским языком. Очевидна явная недостаточность материалов и
аргументов для утверждения баскско-картвельского языкового родства, но не бесспорна и
точка зрения, отрицающая такое родство. Пока не будет доказана несостоятельность
концепции, генетически связывающей грузин и басков, в том числе их языки, никто не
может сомневаться в праве грузин называть себя ―иверами / иберами‖, тем более что это
самоназвание части грузин появилось не сегодня. И в любом случае нет оснований связывать
―атрибутив‖ иберийский с ―прероманской традицией‖, если только у Г.А. Климова баскский
язык не отнесен к романо-германским. 30
       В-пятых,     предпочтение   типологического      и   ареального    компонентов   в
терминологическом обозначении языков, в абсолютной достоверности которых вряд ли
уверен и сам Г.А. Климов, кажется не более последовательным, чем выведение на первый
план историко-генетического компонента в понятии ―иберийско-кавказские языки‖. В обоих
случаях, при всей их правдоподобности и солидной аргументной базе, мы имеем дело с
гипотезами, поэтому категоричность в неприятии другой точки зрения здесь вряд ли
оправданна и уместна.
       Может быть, ―иберийско-кавказские‖ – не самое удачное определение для языков,
которые мы объединяем под этим общим названием. Если бы при выборе соответствующего
термина мы вкладывали в него только историко-генетическое содержание, то вряд ли можно
было принять более подходящий для этого термин, чем палеокавказские языки
К.Уленбека. Но, как уже было сказано, в ―иберийско-кавказские языки‖ вкладывается
историко-генетический компонент в первую очередь, и он не является здесь единственным.
Если дело только в том, что возможна ассоциация с ―прероманской традицией‖, то ее легко
можно было бы снять, назвав соответствующие языки картвело-северокавказскими. В
сущности же дело не в самом термине (не в его внешней форме), а в том содержании,
которое мы в него вкладываем. С этой точки зрения из двух ―конкурирующих‖ нам
представляется и более точным, и более удобным термин ―иберийско-кавказские языки‖
(ИКЯ) как понятие историко-генетическое (в первую очередь) и предположительно
структурно-типологическое (синхронно-типологическое), хотя сведение к минимуму степени


                                           19
импликационности такого единства ИКЯ требует и длительного времени, и немалых усилий,
может быть, не одного поколения языковедов.
     В иберийско-кавказскую семью входят 4 группы языков:
     1) картвельская (или иберийская);
     2) нахская;
     3) дагестанская;
     4) абхазско-адыгская
     Г.А. Климов, как и многие другие языковеды, продолжает придерживаться
традиционной классификации, объединяющей в одну группу нахские и дагестанские языки.
Объясняет он это тем, что ―ни один языковед не сомневается в генетическом родстве тех и
других‖ 31 (точно так же, впрочем, как не сомневаются в этом и те, кто выделяют нахские и
дагестанские языки в самостоятельные группы в единой семье ИКЯ, или, по терминологии
Г.А. Климова, кавказских языков). На этих языках, по разным оценкам, в пределах бывшего
СССР говорят до 8-9 миллионов человек. Кроме того, эти языки представлены в ―дальнем
зарубежье‖, в основном в Турции, Иране, Сирии, Иордании и даже на Балканах (косовские
адыги, например), но точную численность носителей этих языков в названных государствах
назвать трудно. Отчасти это связано с ассимиляторской политикой некоторых государств,
особенно Турции.
     Баскский язык в семью иберийско-кавказских языков мы не вводим, однако учитываем
его вероятностную близость к картвельским языкам, которую (нельзя исключать и такую
возможность) баскологи могут более убедительно, чем это сделано и делается сейчас,
показать в будущем.32
     В семью иберийско-кавказских языков не входят, естественно, языки народов Кавказа,
относящиеся к индоевропейской (русский, украинский, осетинский, курдский, армянский,
татский), тюркской (азербайджанский, кумыкский, ногайский, карачаевский, балкарский),
семитской (сирийский, или айсорский, язык) языковым семьям. Вместе с тем, несмотря на
языковые различия, в этнокультурном отношении эти народы в значительной степени близки
к автохтонным народам Кавказа, в том числе и славяне (казачество особенно), что вполне
объяснимо, так как их предки поселились на Кавказе многие сотни лет назад.




                                           20
                             ГЛАВА III.
                  ПРОБЛЕМЫ РОДСТВА И ДРЕВНИХ СВЯЗЕЙ
                ИБЕРИЙСКО-КАВКАЗСКИХ ЯЗЫКОВ С ДРУГИМИ
     Иберийско-кавказские языки в разное время пытались генетически связать с
индоевропейскими (М. Броссе, Фр. Бопп), урало-алтайскими (М. Мюллер), семитскими (Н.Я.
Марр) и т.д. Но ―ни одна из этих попыток не увенчалась успехом‖ и ―выяснилось лишь то,
что иберийско-кавказские языки не могут быть отнесены ни к индоевропейским, ни к
алтайским (урало-алтайским), ни к семитическим‖. 33 ― Ныне общепризнанным считается
мнение, высказанное еще в 1864 г. Ф. Мюллером, согласно которому иберийско-кавказские
языки – подобно баскскому в Пиренеях – пережиток некогда многочисленной семьи языков,
имевших распространение не только на Кавказе, но и к югу от Кавказа еще задолго до
появления здесь индоевропейских и семитических языков‖. 34
     Однако не все ученые считают эту тему закрытой. Не существует, пожалуй, ни одного
языка древности и древнего этноса Европы, Азии и части Африки, к которым разные
источники (научные и популярные) не возводили глоттогенез языков и этногенез народов
Кавказа. И самое удивительное, что ни одна из этих версий не доказуема безоговорочно, в
утверждении ни одной из них нельзя быть категоричным, хотя, конечно, какая-то из них
должна оказаться более убедительной, чем другие.
     Одна из наиболее популярных и, видимо, правдоподобных версий внешнего родства
иберийско-кавказских народов и языков, связывающая наши языки народы с языками и
народами древней Малой и Передней Азии, – единственная из всех, не отрицающая
иберийско-кавказской языковой общности в прошлом. Эта концепция, выдвинутая в свое
время Ф. Ленорманом (в 1871 г.) и Э. Сейсом (в 1882 г.), с присущим ему лаконизмом
изложена у А.С.Чикобава: ―Иберийско-кавказские языки объединены общностью
происхождения, это – родственные языки. Распад иберийско-кавказской языковой общности
– дело далекого прошлого (не менее 2 тысяч лет до нашей эры). Соответствующие процессы
протекали, конечно, не на кавказской земле, а – вне ее пределов, на территории к югу от
Кавказа – в Малой Азии и Передней Азии. На территории Кавказа абхазско-адыгские,
нахские, дагестанские, картвельские племена и народы перемещались постепенно с юга
задолго до нашей эры. Следы этого перемещения наглядно представлены в топонимике
Западной и Восточной Грузии (И.А. Джавахишвили, С.Н. Джанашиа). В кавказских горах
искали убежище (П. Услар) и народы, жившие на плоскости, к северу от кавказских гор, но
не этим путем шли вышеназванные народы. В связи с южным происхождением народов,
говорящих на иберийско-кавказских языках, закономерно ставится вопрос о внешнем
родстве иберийско-кавказских языков, об их историко-генетических связях с
неиндоевропейскими, несемитическими (ныне мертвыми) языками древней Малой и

                                          21
Передней Азии (урартский, хурритский, протохеттский…)‖. 35 У других авторов речь идет,
как правило, о внешнем родстве с урартийцами, хурритами и другими народами Малой и
Передней Азии не всех иберийско-кавказских языков и народов, а лишь некоторых из них.
Отдельные исследования, число которых становится все больше, весьма настойчиво и
уверенно заявляют об исторической связи нахских, адыгских и дагестанских языков с
языками древних народов Передней Азии (протохетты, или хатты; хурриты; урартийцы) и
Кавказской Албании. Причем такие заявления и выводы трудно назвать беспочвенными, и
исходят они от серьезных исследователей. Вот что, например, по поводу нахско-урартских
параллелей писали еще полвека назад И. Браун и тогда еще поддерживавший эту идею Г.А.
Климов: ―По характеру эргативности урартский ближе к бацбийско-кистинско-дагестанской
группе, 36 чем к картвельской‖, хотя ―по степени развитости склонения урартский ближе к
картвельским‖. 37 На сегодняшний день наиболее правдоподобным (но и в немалой степени
импликационным) является, видимо, родство урартского и нахских языков (а отсюда,
поскольку ―хурритский и урартский языки считались родственными языками‖, 38 то и
хурритского и нахских). Об этом свидетельствует тот факт, что почти 50 урартских надписей
из 400 обнаруженных ―дешифрованы‖ на базе нахских языков. Факт расположения одного из
древнейших государств мира (и самого древнего на территории бывшего СССР) не на
территории современных Чечни и Ингушетии и расселения урартийцев на современной
территории Армении, части территорий Турции и Ирана не может быть серьезной помехой
для такого вывода, так как миграция населения и целых народов в древности приводила к их
перемещениям на еще более значительные расстояния. Если и могут быть возражения
против приведенной точки зрения, то, во всяком случае, не такое.
     Миграционная концепция происхождения народов и языков Кавказа не ограничивается
предположениями о перемещении предков всех кавказцев или только нахов из Малой и
Передней Азии на Кавказ. И.А. Джавахишвили, например, считал, что картвелы в
доантичную эпоху имели свою государственность в Малой Азии, а переместившись в
пределы современной Грузии, вернулись к родовому строю. И.А. Джавахишвили все
картвельские племена и вообще всех кавказцев рассматривал как переселенцев с юга на
Кавказ в доантичную эпоху, а значит, по большому счету это не иберийско-кавказские
племена, не аборигены Кавказа. Автохтонность носителей иберийско-кавказских языков
отстояла другая часть историков и языковедов (Г.А. Меликишвили, С.Н. Джанашиа, И.
Алиев, Ю.Д. Дешериев и др.), на основании различных данных – исторических,
антропологических, лингвистических – доказавших местное происхождение и древнейшую
общность населения Кавказа. Тем не менее, до сегодняшнего дня продолжаются попытки
локализовать автохтонные народы и языки Кавказа за его пределами. Как отмечает Г.А.
Климов, ―кавказское языкознание давно приобрело себе незавидную репутацию сферы
множества необоснованных (а в целом ряде и совершенно фантастических) генетических
построений…‖. 39 Сам Г.А. Климов, кстати, не разделяет и иберийско-кавказскую гипотезу,
предполагающую генетическое родство всех трех (или четырех) групп автохтонных языков
Кавказа. Он склонен присоединиться к числу тех, кто считает взаимное родство этих языков
недоказанным, и не просто недоказанным, но весьма сомнительным, и предпочитает
говорить о трех как минимум языковых семьях, имевших разную временную локализацию в
прошлом (Г. Деетерс, К. Шмидт, Г.В. Церетели, А.Г. Шанидзе, Т.В. Гамкрелидзе, Г.С.
Авхледиани и др.). Эта концепция получает в последнее время все большую поддержку, а
позиция сторонников единой семьи иберийско-кавказских языков (А.С. Чикобава, В.Т.
Топуриа, Г.В. Рогава, К.В. Ломтатидзе, Ю.Д. Дешериев и др.) находит все меньше
поддержки. Здесь мы не можем не отметить, что мерилом достоверности и убедительности
той или иной идеи, теории, концепции для нас не является количество их приверженцев и
последователей: в этом одна из причин, разумеется, не основная, что мы остаемся на
позициях концепции иберийско-кавказского генетического языкового и этнического родства.


                                           22
      Урартско-кавказские (хуррито-урарто-кавказские) параллели, как отмечают многие
исследователи, встречаются чаще всего именно как хуррито-урарто-кавказские и в этом
варианте характеризуются (сравнительно с другими) большей правдоподобностью и
убедительностью, хотя судить об их достоверности, по всей вероятности, преждевременно.
Вероятно, есть действительно некоторые основания предполагать, что корни нахских языков
восходят к урартскому языку, который в свою очередь широко контактировал с другими
древними языками Малой и Передней Азии – шумерским, хеттским, палайским, хурритским,
эламским, – языками. Не все они находились в родственных отношениях между собой, но
тем не менее тесно контактировали друг с другом, поскольку составляли круг самобытных
языков народов, создавших одну из древнейших цивилизаций в истории человечества –
государство Урарту – ―задолго до вступления на историческую арену народов
индоевропейских, семитических и алтайских‖. 40 В это число А.С. Чикобава включал также
древние иберийские языки на Пиренеях и язык этрусков – создателей доримской
цивилизации на Апеннинском полуострове.
      В вопросе о генетическом родстве тех или иных или всех иберийско-кавказских языков
с древними трудно придерживаться строго определенной однозначной позиции, так как все
известные гипотезы в высокой степени импликационны из-за недостатка материала и
возможности разночтений одних и тех же письменных памятников на базе тех или иных
современных языков Кавказа. Если с хеттским, или насийским /несийским языком что-то
проясняется и он, как и родственный ему палайский, скорее всего, является одним из
древних индоевропейских языков, 41 то с остальными, особенно с хурритским и хаттским
(протохаттским), никакой определенности и ясности нет до сих пор. От хаттов, или
протохеттов/протохаттов, населявших в III-II тысячелетиях до н.э. северо-восточную часть
Малой Азии и в конце концов вытесненных оттуда пришлыми индоевропейскими племенами
хеттов, осталось мало письменных памятников, причем и тех по большей части коротких и
фрагментарных. И.М. Дунаевская и И.М. Дьяконов склонны к тому, чтобы считать
вероятным родство хаттского (протохаттского) языка с абхазско-адыгскими, отмечая при
этом, что степень структурной близости между хаттским и картвельскими языками меньше,
а с северо-восточно-кавказскими (т.е. нахскими и дагестанскими) языками хаттский вообще
не обнаруживает общих черт. 42 Может быть, и так, но приводимые ими отдельные факты с
таким же успехом могут быть интерпретированы и как близкие к нахским: например,
гласный + n – показатель родительного падежа (ср. здесь нахск. –an, -in в словоформах род.
п. bēran ,gālin); -eš, -aš – показатели множественного числа объекта (ср. нахск. bēr- - bēraš
―ребенок – дети‖, gāli – gālieš ―мешок – мешки‖); ёa, - ka – показатели локатива (ср. нахск.
lōmaёā ―к горе‖, lämnaška ―к горам‖). 43 Мы не пытаемся здесь выдвинуть (вернее:
обосновать уже существующую) гипотезу о родстве хаттского и нахских языков, но не могли
не привести нахские примеры, чтобы показать невозможность однозначно категоричных
заявлений типа ―не проявляет никаких общих общих черт с…‖. Тот же И.М. Дьяконов не
отрицает, однако, достаточной обоснованности предположения о родстве хуррито-
урартского языка с языками нахскими. Подвергая сомнению предполагаемое рядом авторов
родство хуррито-урартского с абхазско-адыгскими и картвельскими языками, И.М. Дьяконов
счел вполне ―вероятным, что лексические, морфологические и фонологические схождения
между хуррито-урартскими и северо-восточно-кавказскими (нахско-дагестанскими) языками
составляют определенную систему‖. 44 Если подтвердится, что ―хурритский и урартский не
восходят наряду с гипотетическим протообщекавказским к некоему еще более отдаленному
языку-основе, а что они произошли от более близкого предка, общего с одной определенной
ветвью (или семьей) кавказских языков‖, т.е., видимо, с нахско-дагестанскими, то это
―поставит урартоведов и кавказоведов перед важными теоретическими выводами‖, 45 а если
точнее – приведет к отказу от концепции генетического родства иберийско-кавказских
языков.


                                             23
     Предположительное (со значительной степенью вероятности) родство нахских языков с
древними языками – языками хурритов и урартийцев не означает, что у нас есть
возможность проводить прямые лексические и грамматические параллели между ними. С
одной стороны, сам материал по этим древним языкам скуден и ограничивается отдельными
письменными памятниками, не дающими четкого представления о всей системе языка. С
другой стороны, исследователи нахских языков не располагают даже минимальным
материалом в виде памятников письменности и поэтому ―привлекаемые к сравнению факты
живых иберийско-кавказских языков берутся без учета их истории в наличной системе
родственных языков‖. 46 Иными словами, по существу современные нахские языки
сравниваются с известными отдельными фактами древних языков. И тем не менее урарто-
хуррито-нахское родство отстаивается. В этой связи К.З. Чокаев, ссылаясь на собранный им
самим и известный ему по другим источникам материал, отмечает, что вайнахские языки ―в
большей степени, чем любой другой язык Кавказа, близки к языку Урарту, а также к
близкому к нему языку хурритов‖. 47 Перекликаясь с позицией в этом вопросе А.С. Чикобава,
точка зрения К.З. Чокаева импонирует отсутствием национального эгоизма, проявляющегося
у некоторых авторов плохо скрываемым ―оттиранием‖ других народов и языков от Урарту.
На фоне ―растаскивания‖ языка Урарту по ―национальным квартирам‖, характерного для
большинства исследований в этой области, подобная позиция, основанная на признании, что
не только вайнахские, но и ―другие коренные языки Кавказа близки к языку Урарту‖,
кажется и более последовательной, и более перспективной. Если же изоляционистская
тенденция будет продолжена и углублена, то, по всей вероятности, не отдельные
исследователи, а большинство кавказоведов сочтут продолжение темы иберийско-
кавказского генетического родства бессмысленным и языки, которые мы еще выделяем как
единую семью, могут быть разведены по разным языком семьям. В этом направлении,
кстати, работают и наши коллеги за рубежом. В частности, Х. Феенрих в очередной раз на
прошедшем в Тбилиси в 1998 г. форуме остановился именно на этой проблеме,
безапелляционно заявив в своем докладе ―К членению нахско-дагестанской семьи языков‖
(H.Fähnrich. Gliederung der nachisch-dagestanischen Sprachfamilie. – Материалы
Международного научного симпозиума,посвященного 100-летию Арнольда Степановича
Чикобава. Тбилиси, 1998, стр. 117-118) о доказанности существования нахско-дагестанской
семьи.
     Все еще обсуждается, хотя и не так активно, как в XIX в., индоевропейско-кавказская
(по большей части индоевропейско-картвельская) гипотеза. Нет необходимости пояснять
причины, по которым Фр. Бопп убеждал в индоевропейскости картвельских языков 48: с
самого своего зарождения европейская компаративистика во всех языках искала и
―находила‖ индо-европейские корни. Но эта идея получила новое развитие уже в наше
время. Так, ссылаясь на известные науке факты лексических (!) параллелей картвельских и
индоевропейских языков и считая, что в этих случаях не всегда правомерно говорить о
заимствованиях, а ―значительно естественнее истолковать этот факт как следствие общего
происхождения‖, 49 киевский языковед И. Бурковский считает, что ―межъязыковое сравнение
совокупности полученных этимонов для выявления их генетического тождества‖ может
привести к тому, что ―будет неопровержимо доказано индоевропейско-картвельское
языковое родство‖. 50 Естественно, горские иберийско-кавказские языки из этой системы
выпадают и семья ИКЯ таким образом распадается. Попытку выдвижения и обоснования
нахско-(вайнахско-) индоевропейской гипотезы предпринял А.Д. Вагапов, на основе
обнаруженных им лексических и фонетических параллелей (вряд ли в полном объеме
бесспорных) заявивший следующее: « Данные языкознания свидетельствуют, что наиболее
близкими к прачеченскому языку по своему лексическому и фонетическому составу
являются индоевропейские языки. Именно к этому приводит нас сравнительный анализ
фонетического строя, лексического состава, морфологических элементов и структуры корня
этих языков. Далее по степени родства с нахскими идут дагестанские, абхазско-адыгские и

                                           24
картвельские языки». 51 Продолжение исследований в направлении поиска таких параллелей
представляет несомненный научный интерес, но выводы, основанные на отдельных фактах,
подобные тем, которые делают И. Бурковский и А.Д. Вагапов, кажутся, по меньшей мере,
преждевременными.
     Эускаро-(баскско) кавказская гипотеза существует в двух вариантах. По одному из них
предполагалось родство с баскским языком всех трех (или четыре) групп кавказских языков,
а баскский язык при этом рассматривался по существу как праязык для кавказских.
Кавказские языки, следовательно, теряли свое определение как автохтонных на Кавказе. 52
Эта гипотеза сейчас практически никем не поддерживается и не пользовалась особой
популярностью в пору своего выдвижения. Ее ограниченный вариант, построенный на
предположении, а у некоторых авторов – и на уверенности в том, что картвельские языки
родственны с баскским языком (эускалдунак), имеет своих сторонников и сейчас,
преимущественно среди грузинских баскологов и картвелологов. В родстве этом они
уверены вполне, но не могут прийти к однозначному мнению относительного того, кто из
них – баски или картвелы – в настоящее время проживают на своей исторической родине, а
отсюда – кто мигрировал в историческом прошлом. При любом решении ими данного
вопроса в целом эускаро-кавказская (или эускаро-картвельская) гипотеза, если она не
фантастическая, то, во всяком случае, в значительно большей степени импликационная, чем
урарто-кавказская.
     У нас нет возможности прослеживать и оценивать все гипотезы о внешнем родстве
кавказских языков в целом, их отдельных групп или конкретных языков с другими языками.
Ограничимся лишь перечнем наиболее известных научных гипотез и версий и указанием их
авторов, начиная с № 4 с учетом рассмотренных выше трех гипотез:
     4) идея кавказско-этрусского родства, выдвинутая В. Томсеном, на которого почему-
то не ссылается Р.С. Плиев, 53 видимо, потому, что В. Томсен предполагал старшинство
этрусков, а Р.С. Плиев ставит перед собой иную задачу – доказать, что этруски, предками
которых были иные (не урартийцы), но родственные с урартийцами племена (нахи) –
потомки нахов; 54
     5) концепция кавказско-эламского родства (Г. Винклер), генетически связывающая
всех кавказцев (у Г. Винклера) или их отдельные этнические группы, народы (у
подражателей) с одним из родственных урартийцам и хурритам племен;
     6) картвело-семитская, а после окончательного оформления Н.Я. Марром яфетической
теории уже по существу кавказско-семитская концепция, 55 согласно которой иберийско-
кавказские языки по происхождению семитские; кроме Н.Я. Марра, эта концепция
выдвигалась, но с иными обоснованиями, А. Тромбетти;
     7) севернокавказско-енисейско-синотибетская гипотеза С.А. Старостина с
постулированием праенисейского языка как праязыка и для северокавказских народов;
     8) предположение о баскско-кавказско-енисейском языковом родстве, выдвинутое О.
Тайëром;
     9) бурушаски-кавказская гипотеза Р. Блейхштейнера; и т.д.
     Перечень этот еще не закончен. Мы, в частности, не привели здесь ―новейшие
открытия‖ в этой области, предлагаемые далекими от науки любителями, о которых есть
смысл и необходимость говорить отдельно (в главе 6). Вероятно, гипотезы о внешнем
родстве кавказских языков в целом, их групп и отдельных кавказских языков с другими
будут появляться еще, но из всех, которые есть к настоящему времени и могут появиться в
будущем, наиболее последовательной и перспективной представляется кавказско-урартская,
или кавказско-урартско-хурритская. Это вовсе не означает, что обоснование такого родства
(кавказско-урартского) ставит под сомнение автохтонность носителей иберийско-кавказских
языков на Северном Кавказе и в Закавказье. Иберийско-кавказские народы действительно
могут быть самыми ранними пришельцами среди всех народов, населяющих современный
Кавказ, и путь их продвижения сюда мог начинаться с Малой и Передней Азии. Не только

                                          25
правдоподобна, но и, по всей видимости, наиболее доказуема гипотеза о продвижении
хурритов на Кавказ после массового проникновения на территорию древних хурритов
семитов-арамеев и других иноязычных племен, о слиянии хурритов с близкородственными
им по языку урартийцами (уруатри) в IX в. до н.э. и о постепенном расселении урартийцев
по другим территориям Закавказья и в северных районах Кавказа после того, как
протоармянские племена мушков постепенно вытеснили их отсюда после упадка в VI в. до
н.э. Урарту – государства, локализовавшегося на Армянском нагорье, в крае, который очень
долго входил в состав древних хурритских государств (Митания, Алзи, Хеттское
государство). Во всяком случае, это более обоснованная во всех отношениях гипотеза и
строится она на более древних материалах, чем не забытая ―идея о предках современных
севернокавказских народов‖, в качестве каковых со ссылкой на византийские письменные
источники (значительно более поздние) называют многие северные ―племена‖, и в первую
очередь скифов. 56 Неистребимое желание сделать северокавказцев кем угодно, но не
автохтонными народами на этой территории и не ―родственниками‖ картвелов, – это, по-
нашему, основная цель подобных исследований, не говоря о том, что они пытаются
подорвать и обесценить концепцию этногенетического родства и единства большинства
кавказских народов. Если бы подобные изыскания и строящиеся на их основе выводы были
объективны и беспристрастны, у нас, естественно, не могло бы быть серьезных возражений и
нам оставалось бы только согласиться с их авторами. Однако экстралингвистическая
мотивировка и вряд ли не преднамеренное игнорирование очевидных фактов (значительно
меньший возраст используемых этими исследователями источников, например) не только
заставляют скептически относиться к этим гипотезам и концепциям, но и дают основание
предполагать их неслучайность.
      Вместе с тем нам приходится учитывать тот факт, что языки, на которых говорили
родственные нам, иберийско-кавказским народам, племена, населявшие древнее урартское
государство, и языки родственных им племен и народов доурартского и послеурартского
периодов, не сохранились, оставив после себя лишь фрагментарные письменные источники.
Но именно эти последние дают определенные основания считать современные иберийско-
кавказские языки отголосками урартско-хурритского языка. Это несколько иное понимание
автохтонности носителей языков Кавказа, чем то, которое отстаивали С.Н. Джанашиа, Ю.Д.
Дешериев и др., но отказывать в праве на такое представление об автохтонности тем, кто
продолжает заниматься изысканиями в данной области, у нас нет оснований потому, что
безусловно и абсолютно доказанной не является и наша позиция.
      Поиск генетического предка современных языков народов Кавказа, таким образом, еще
далек от завершения и получения результата, который устраивал бы многих не по
соображениям угодности, политической или иной необходимости, а в силу своей
объективности, научной бесспорности. Здесь есть вполне правдоподобные и, вероятно, в
перспективе доказуемые идеи и гипотезы, среди которых мы выделили как наиболее
перспективную, но не единственную, которую можно рассматривать, урарто-хуррито-
кавказскую. Однако языковедам, заинтересованным в выяснении истинного происхождения
и древних связей языков народов Кавказа, предстоит еще много работы, прежде чем эту
гипотезу можно будет назвать теорией, основанной на фундаментально исследованных и
установленных строго научным анализом фактах. Единственная возможность достичь такого
результата – это выбрать из множества известных ту гипотезу, которая имеет признаки
наиболее последовательной, и сосредоточить усилия на ее проверке с привлечением
имеющихся и поиском новых материалов, руководствуясь при этом методами и принципами
компаративистики в той степени, в какой это возможно в отношении языков народов
Кавказа.




                                          26
                                   ГЛАВА IV.
       О ГЕНЕТИЧЕСКОМ РОДСТВЕ ИБЕРИЙСКО-КАВКАЗСКИХ ЯЗЫКОВ
     В изучении всех языков самая сложная проблема – установление их происхождения и
древних связей с другими языками. Долгое время, до достижения определенного уровня
развития языкознания, это было практически невозможно, и лишь в XIX веке
генеалогическая классификация языков стала реальностью.
     История народов Кавказа и их языков до сих пор содержит много белых пятен и
является предметом оживленных и даже ожесточенных дискуссий историков и языковедов.
Особенную остроту эти дискуссии принимают в вопросах, прямо или косвенно касающихся
того, какие современные кавказские народы являются здесь, на Кавказе, автохтонными
(самыми древними, коренными, аборигенными – от греч. autos ―сам‖ и chtōn ―земля‖:
―возникший на месте современного местонахождения‖). К сожалению, часто дело не
ограничивается одними только дискуссиями: все чаще и чаще в ход пускаются
нецивилизованные, в том числе и военные, способы решения спорных вопросов. В новейшей
истории Кавказа могло бы не быть многих драматических и даже трагических страниц, если
бы вопросами этногенеза народов и глоттогенеза языков Кавказа занимались
профессиональные историки и языковеды с высоким сознанием своей ответственности,
ставящие во главу угла истину, основанную на анализе подлинных фактов, даже в том
случае, если она не очень ―выгодна‖ народу, который они представляют.
     Совершенно очевидно, что равной сопоставимости иберийско-кавказских языков в
историко-генетическом плане на сегодняшний день нет. Это обусловлено отсутствием
достаточного фактического материала. Следовательно, нам, видимо, придется примириться с
тем, что реконструировать язык-основу, общеиберийско-кавказский праязык по
классической схеме, разработанной компаративистами в 19 веке и успешно примененной ко
многим языкам, никогда не удастся. Хотя, правда, стопроцентно достоверными нельзя
считать и выводы, сделанные в отношении языков, в отношении которых этот метод
применен, о чем говорят работы последних лет, в которых вновь поднимаются вопросы
происхождения и связей, например, языков индоевропейских. Вместе с тем есть

                                          27
возможность, и она уже использована нашими предшественниками, проследить становление
современной нам системы отдельных языков средствами внутренней реконструкции,
сравнить полученные на материале разных языков результаты с тем, чтобы обосновать (или,
если материал приведет к этому) опровергнуть родство этих языков. Конечно,
импликационность таких построений и выводов будет значительно выше, чем сделанные в
полном соответствии с классическим сравнительно-историческим методом заключения о
родстве индоевропейских, семитских и других языков, древнее состояние которых отражено
в многочисленных письменных памятниках, но все же это вполне обоснованная гипотеза,
заслуживающая доверия, во всяком случае, до тех пор, пока она не будет опровергнута
методами классического сравнительно-исторического языкознания на достоверном
материале. Суть этой гипотезы сводится к ряду положений, выдвинутых в свое время А.С.
Чикобава. Вовсе не считая родство соответствующих языков окончательно установленным и
доказанным в полном соответствии с требованиями компаративистики, А.С. Чикобава тем не
менее был уверен, что в отношении языков народов Кавказа говорить об их родстве можно
не в меньшей степени, чем о родстве многих языков внутри других языковых семей:
―Иберийско-кавказские языки объединены общностью происхождения, это – родственные
языки‖. 57 Что касается возможности установления «первоисточника» этих языков, он писал
по этому поводу следующее, имея в виду не только кавказские языки: ―Родственные языки
имеют общее исходное начало: язык-основу, его диалекты. Допускать существование языка-
основы не значит стремиться к его восстановлению. Это невозможно. Это и не нужно: важно
и нужно проследить (в пределах возможного) историю становления родственных языков…‖.
58

      Почти (но почти!) не оспариваемый сейчас тезис о генетическом родстве иберийско-
кавказских языков был сформулирован в науке не сразу. Ученые шли к нему долго и еще
дольше искали его обоснования. При этом примечательно, что в начале 19 века, когда
создавалась сама генеалогическая классификация, в числе привлекавших пристальное
внимание компаративистов были именно языки народов Кавказа, что, видимо, объяснялось
многими очевидными их сходствами. (Однако в последнее время от признания родства этих
языков очень легко и скоро пытаются отказаться, не выдвигая при этом новых серьезных
аргументов, основанных на беспристрастном анализе языкового материала).
      Когда в 1858 г. ―по высочайшему повелению‖ государя-императора Петр Карлович
Услар взялся за составление истории и этнографии Кавказа, он считал своим долгом собрать
как можно больше исторически правдивого материала и на его основе написать
«удовлетворительную историю» всего Кавказа. Поскольку у большинства народов Кавказа
не сохранилось исторических письменных памятников, он подчеркивал исключительное
значение лингвистических данных для изучения древней истории кавказских народов.
Целый ряд сохраняющих свое значение для лингвистического кавказоведения монографий,
написанных П.К. Усларом по отдельным кавказским, в основном дагестанским, языкам
(абхазскому, чеченскому, аварскому, лакскому, даргинскому – ―хюркилинскому‖,
лезгинскому – ―кюринскому‖, табасаранскому), рассматривался им как подготовительная
работа к исследованию истории народов Кавказа: ―Если тем, что я напишу, мне удастся хотя
несколько способствовать указанию настоящего пути для будущих исторических
исследований на Кавказе…, то уже заслуга моя будет велика‖, – писал он. 59 После
написания трех монографий по трем кавказским языкам (абхазскому, чеченскому,
аварскому) П.К. Услар пришел к выводу, что они представляют три ветви ―семейства‖
языков, генетически родственных друг другу: абхазско-адыгской ветви, нахской и
дагестанской (в терминах, которыми мы пользуемся сейчас). ―Грузинский, по-видимому,
есть язык кавказский‖, но П.К. Услар не смог решить вопрос о взаимоотношении горских и
картвельских языков: не имея достаточного лингвистического материала по картвельским
языкам, он ограничился этим осторожным предположением. В дальнейшем, как известно,


                                          28
генетическое родство картвельских и ―горских‖ иберийско-кавказских языков было вполне
удовлетворительно обосновано и признано большинством исследователей.
     Чем же объясняется генетическое родство иберийско-кавказских языков, в котором
сомневались и сомневаются до сих пор отдельные исследователи, в том числе и сами
кавказцы?
     У А. Мейе читаем: ―Два языка называются родственными, когда оба они являются
результатом двух различных эволюций одного и того же языка, бывшего в употреблении
раньше‖, 60 а отсюда следует, что некоторая совокупность языков, обладающих этим
признаком и имеющих общего для них ―предка‖, есть языковая семья. Однако у А. Мейе нет
четкого указания на важность или обязательность/необязательность типологического
(структурного, в том числе морфологического) сходства этих языков, а это важно там, где
устанавливается генетическое родство языков, не имеющих письменных памятников. Как бы
не относились компаративисты к синхронному сравнению языков, они не могут убедительно
возразить утверждению, что ―сравнительно-типологический анализ используется в качестве
вспомогательного средства для изучения истории языка‖. 61 Подобные возражения могут
быть только в том случае, если скептическое отношение к синхронно-типологическим
исследованиям сформировано под воздействием слишком буквально воспринятой крайней
позиции Н.С. Трубецкого.
     Более определенно понятие ―семья языков‖ разъясняется у О.С. Ахмановой:
―…Совокупность (группа) ряда языков, сходство которых объясняется общностью
происхождения‖, 62 т.е. языковая семья – это генетически родственные языки, в той или иной
степени сохранившие общие черты доныне. Мы не должны забывать, что далеко не все
догадки и предположения о родстве языков были основаны на их целенаправленном
сравнительно-историческом изучении. Первые выводы о вероятном родстве языков, которые
мы сейчас называем индоевропейскими, были сделаны задолго до того, как Фр. Бопп, Р. Раск
и другие европейские языковеды обосновали и утвердили метод сравнительно-
исторического анализа языков. Ничего не знал о будущей компаративистике, например,
голландский языковед Ламберт Тен Кате, который в начале XVIII в. сравнил грамматические
структуры ряда европейских языков (готтского, немецкого, голландского, англосаксонского,
исландского) и уверенно заявил об их историческом родстве. Ту же работу на материале
славянских языков провел М.В. Ломоносов, пришедший к выводу о родстве и общности
происхождения не только славянских, но и последних с балтийскими, греческим, латинским,
германскими языками. В начале XIX в., до компаративистики, отправляясь от
сравнительного анализа современных славянских языков и в пределах возможного для этого
времени углубляясь в их историю, к таким же выводам пришли А.Х. Востоков и И.
Добровский. Вряд ли такие подтвердившиеся впоследствии выводы могли быть сделаны,
если бы сохранение некоторых или значительного объема основных общих черт не было
закономерностью, приложимой ко всем родственным языкам.
     Но есть и несколько иная точка зрения. Судя по последовательности и настойчивости
А.С. Чикобава в разграничении генеалогической и морфологической классификаций языков,
особенно по замечаниям о том, что ―морфологическая классификация языков не нуждается в
истории‖, 63 ― в результате морфологической классификации выделяются морфологические
типы, в результате же генеалогической – семьи языков. 64 Семья языков должна определяться
как совокупность всех языков, имеющих один источник происхождения – праязык, язык-
основу, независимо от структурных и лексических сходств и различий между ними.
Установить такое генетическое родство можно ―анализом системы языка средствами
внутренней реконструкции‖. 65 В общетеоретическом плане такая позиция безукоризненна,
никто не может возражать против того, что языковое родство и древние связи языков
должны определяться в строгом соответствии с требованиями классического сравнительно-
исторического метода, но нельзя не учитывать и то, что большинство языков мира в таком
исключительно строгом соответствии с установленными «правилами» не может быть

                                           29
исследовано. В применении к иберийско-кавказским языкам подобная позиция чревата,
например, с тем, что ее постулирование не только вынудит отказаться от понятия
―иберийско-кавказские языки‖ (или, что в данном случае одно и то же, ―кавказские языки‖),
но и вообще не позволит делать какие-то выводы об их происхождении, наличии общих
корней с какими-либо иными языками, в том числе и с теми языками, с которыми их
генетически соотносят критики иберийско-кавказской концепции. В применении к таким
языкам необходимы какие-то и иные, кроме классического сравнительно-исторического
метода, подходы, дающие хотя бы косвенные подтверждения выдвигаемым гипотезам.
―Внутренняя реконструкция‖ исследуемых языков и сравнение результатов этих процедур на
материале конкретных иберийско-кавказских языков не доводят нас до сáмого языка-основы,
поэтому реально генетическое родство иберийско-кавказских языков в значительной степени
обосновывается их структурными сходствами в современном состоянии и в недавнем
прошлом. Сравнительно-типологический анализ играет в данном случае чуть бóльшую роль,
чем просто ―вспомогательный метод‖.
     Говоря о генетическом родстве иберийско-кавказских языков, мы в любом случае
(постулируя или не постулируя в применении к ним сравнительно-исторический метод)
предполагаем, что у них один источник происхождения. Но какой?
     Предполагается, что у всех известных языковых семей есть общий ―предок‖. Для его
обозначения употребляют термин с префиксом ПРА-: праиндоевропейский, пратюркский,
прасемитский и т.д. Самих этих языков, конечно, сейчас нет. Нет также абсолютно
достоверных сведений о том, что они существовали когда-то как единые языки того или
иного сообщества людей, или что праязыки были именно теми, которые ―смоделированы‖
нашими реконструкциями. Описания праязыков получены в результате сравнительно-
исторических исследований, в которых активно использовался метод реконструкции
(восстановления, воссоздания), и выявления таким образом тех корней, единиц и категорий,
к которым восходят соответствующие языки. Причем сравнение простиралось настолько
глубоко в историю, насколько это было возможно, а последнее зависит от наличия в первую
очередь памятников письменности. Реконструируя систему того или иного языка и
сравнивая ее с другими, компаративист может углубиться в историю глубже, чем она
документирована письменными источниками, но проделывать такую работу вообще без
подобных источников во всяком случае невероятно трудно. В этом контексте совершенно
очевидно, что 20 языковых семей, выделенных в генеалогической классификации, и языки,
не входящие в семьи и существующие обособленно (японский, айнский, рюкюский,
корейский, бурушаски), не все выделены в результате строгого следования требованиям
сравнительно-исторического анализа по письменным источникам, хотя бы потому, что
многие языки такими письменными памятниками не располагают. Поэтому сравнительно-
историческое языкознание допускало установление родства языков и на основе диалектных
данных. Кроме того, при установлении генетического родства как вспомогательное средство
может быть привлечен и сравнительно-типологический метод. Все эти средства и
возможности в совокупности использованы при установлении генетического родства
индоевропейских, китайско-тибетских, семитских, угро-финских и других языков, но
некоторые языковые семьи выделены без достаточного обоснования, так как при их
группировании не использовался или не мог использоваться в достаточной мере метод
реконструкции – важнейший и самый надежный в данном случае. К этому числу относится и
иберийско-кавказская семья языков.
     Из всех иберийско-кавказских языков только один – грузинский – обладает
зафиксированной в источниках древней письменной культурой и достаточно хорошо изучен
в историческом плане. Усилиями грузинских ученых практически полностью воссоздан
древнегрузинский язык, формирование которого завершилось в 12 веке, причем уже в этот
период это был литературный грузинский язык, который, кстати, не претерпел за
прошедшие 12 веков настолько серьезных изменений, которые затрудняли бы его понимание

                                           30
современниками. Все остальные языки из семьи ИКЯ младописьменные или бесписьменные.
Не все они к тому же имеют диалекты. Сравнительно-историческое изучение этих языков,
если оно вообще возможно, далеко от завершения или даже удовлетворительных
результатов, поэтому, как бы мы не относились к самой концепции иберийско-кавказского
языкового родства, нет оснований считать его вполне доказанным. При выделении этой
языковой семьи на самом деле возобладал сравнительно-типологический, а не
декларируемый при этом сравнительно-исторический метод. Поэтому не совсем
убедительным представляется утверждение Ю.Д. Дешериева, что ―обстоятельные
исследования советских кавказоведов позволили уточнить состав кавказских языков,
выяснить взаимоотношения между ними (во всяком случае, в пределах отдельных групп и
подгрупп). В настоящее время нет ни одного неисследованного кавказского языка‖. 66 К
сожалению, большинство кавказских языков относится к числу неисследованных или
исследованных крайне слабо в сравнительно-историческом плане, поэтому вряд ли можно
быть настолько категоричными, говоря о том, что взаимоотношения между ними
окончательно выяснены. Уточнение состава иберийско-кавказских языков с точки зрения их
генетических взаимоотношений и древних связей друг с другом и другими языками (с
высокой степенью достоверности и убедительности) возможно в результате их
сравнительно-исторического анализа на базе исторических фонетик, лексикологий и
грамматик конкретных языков, поэтому в реальность такого уточнения можно будет
поверить, когда появятся монографические исследования ―Древнечеченский язык (или
древненахский, древневайнахский)‖, ―Древнеаварский язык‖ и т.д. Видимо, следует
задуматься, правильно ли мы делаем, пытаясь строго следовать постулируемому тезису о
том, что генетическое родство языков может быть установлено только их историко-
сравнительным анализом, и делая вид, что родство иберийско-кавказских языков
установлено именно таким путем, хотя при этом прекрасно осознаем ограниченность своих
возможностей в этом плане. Там, где нет возможности использовать или использовать в
полной мере классический сравнительно-исторический метод, стоило бы более энергично и
целеустремленно, чем мы это делаем сейчас, прибегать к помощи ―вспомогательного‖
сравнительно-типологического метода. То, что можно было сделать в этом плане в рамках
сравнительно-исторического языкознания, используя диалектный и скудный исторический
материал, в основном уже сделано предшественниками (особенно в XIX и в начале XX в.,
когда, собственно, и было установлено вероятное родство языков народов Кавказа), и
следовало бы смириться с тем, что приведение к ―общему знаменателю‖ на основе
исторических данных так, как это сделано в отношении индоевропейских языков,
малореально в отношении языков иберийско-кавказских. Видимо, намного плодотворнее
будут наши поиски общего корня и древних связей иберийско-кавказских языков, если мы
пойдем по пути синхронного сопоставления современных языков и диалектов народов
Кавказа, оценки установленных в результате синхронно-типологических обобщений
соответствий фонетического, морфологического и т.д. строя с точки зрения того, насколько
они подтверждают или, наоборот, не подтверждают предположение о генетическом родстве
иберийско-кавказских языков.
     Вместе с тем мы далеки от того, чтобы отрицать важность сравнительно–исторического
метода для установления родства иберийско-кавказских языков (как и вообще любых других
языков), к соответствию с которым должны стремиться всякие исследования в этой области,
или игнорировать существование отдельных сравнительно-исторических исследований этих
языков, и не только картвельских. Такие исследования в последние два-три десятилетия
публиковали, например, дагестанские, адыгейские, кабардинские авторы. Речь идет о том,
что одного только желания опираться на результаты сравнительно-исторического анализа и
стремления аргументировать свои выводы исключительно ими недостаточно: здесь
необходимы материалы письменных памятников, чтобы это желание было реальным, цель –
осуществимой. Без таких материалов историко-сравнительное изучение языков в полном

                                          31
соответствии с классической компаративистикой немыслимо, делать выводы в области
глоттогенеза с достаточной уверенностью можно лишь в том случае, если мы располагаем
таким материалом и подвергаем его соответствующему анализу с соблюдением требований
компаративистики. Игнорирование этой очевидности привело к тому, что те немногие
сравнительно-исторические исследования некартвельских иберийско-кавказских языков,
которые известны к настоящему времени, дают основания лишь для неуверенных
предположений, но не для утверждений. Более того, некоторые из них настолько скудны
конкретным (особенно историко-языковым) материалом, что не дают даже возможности
однозначно решить вопрос о принадлежности некоторых языков к тем группам, в которые
они уже включены. Так, широко известная ―Сравнительно-историческая грамматика нахских
языков…‖ Ю.Д. Дешериева 67 не позволяет даже аргументированно опровергнуть вполне
опровергаемые утверждения грузинского историка бацбийского происхождения А.И.
Шавхелишвили, на протяжении последних двух-трех десятилетий пытающегося убедить в
том, что цова-тушинский (бацбийский) язык, носители которого проживают в Ахметском
районе Грузии, граничащем с Чеченской Республикой, в принципе является по своему
происхождению не нахским, а одним из картвельских языков, «картвелоавтохтонным», по
его выражению. По его мнению, известные схождения бацбийского языка с нахскими
языками объясняются не его генетическим родством с ними, а относительно поздними
(относящимися к последним столетиям в развитии этих языков и народов, по логике этого
автора) языковыми контактами, которые привели к появлению определенных сходных черт в
грамматике, а также некоторых, по его мнению, незначительных, лексических параллелей. 68
Необоснованнность такого утверждения, основанного на поверхностном сравнении
ограниченных в своем объеме языковых фактов, отбираемых при этом с явным
пристрастием, причем фактов преимущественно лексических, если не очень надежных, то
вряд ли достаточных в данном случае, очевидна. Однако для его научного опровержения,
убедительной аргументации противоположной точки зрения, требуется более глубокий и
обстоятельный анализ (сравнительный) чеченского и ингушского языков, с одной стороны, и
бацбийского языка, – с другой, чем тот, который содержится в упомянутой книге Ю.Д.
Дешериева. В другой его книге 69 такого материала, основанного на синхронно-
типологическом сравнении вайнахских языков (чеченского и ингушского) и бацбийского, у
Ю.Д. Дешериева больше, но в ней мало целенаправленного сравнительного анализа именно
историко-языковых фактов, полученных методом внутренней реконструкции, и практически
отсутствуют наблюдения над письменными источниками, которые отражали бы древнее
состояние нахских и вообще кавказских языков (что вполне объяснимо, так как выявленных
источников, отражающих это состояние, нет, хотя не исключено, что они могут быть
вывлены в будущем).
     Так называемые ―сравнительно-исторические‖ грамматики иберийско-кавказских
языков, которых, впрочем, не много, по преимуществу являются сравнительно-
типологическими, поскольку, как бы ни пытались их авторы подвести под них
компаративистскую базу, они основаны по преимуществу на синхронном сравнении
языковых и диалектных данных или фактов ближайшего прошлого языков и диалектов.
Видимо, это обстоятельство заставило Ю.Д. Дешериева специально рассмотреть в своей
―Сравнительно-исторической грамматике…‖ вопрос ―О специфике применения
сравнительно-исторического метода в области нахских языков‖. 70 Эта специфика, судя по
заявленным Ю.Д. Дешериевым ―исходным положениям‖, сводится главным образом к тому,
что исследование нахских языков проводится им как ―сравнительно-историческое
изучение…, начиная от современного состояния и постепенно, шаг за шагом, углубляясь в
их древнюю историю‖. 71 С нашей точки зрения, своим содержанием и применяемыми
методами     и приемами эта работа больше соответствует названию ―Сравнительно-
типологическая грамматика нахских языков с элементами сравнительно-исторического
анализа‖ и в меньшей степени является сравнительно-историческим исследованием. И это не

                                          32
кажется случайным. В принципе только таким образом, видимо, и можно добиться
удовлетворительного обоснования генетического родства нахских языков и большинства
других иберийско-кавказских языков, а именно: синхронным сопоставлением
(межъязыковым и внутриязыковым; под внутриязыковым сопоставлением понимается
сравнение диалектов одного языка). При этом, естественно, мы должны стремиться к
максимально возможному, настолько, насколько это позволяет исследованный в таком плане
материал, ―углублению в древнюю историю‖ языков народов Кавказа. В этом отношении
более последовательным оказался исследователь нахских языков грузинский языковед Д.С.
Имнайшвили, который, видя очевидную для всех ограниченность возможностей собственно
исторического изучения нахских языков в соответствии с классическим сравнительно-
историческим методом, пошел по пути сравнения между собой данных всех трех нахских
языков и диалектов и попытался, во многих случаях удачно, выделить среди них
хронологически ранние и более поздние. 72
     Не установленное, а по большому счету предположенное генетическое родство
иберийско-кавказских языков все же в достаточно высокой степени аргументировано, и
аргументировано не в значительно меньшей степени, чем родство других языков – скажем,
тех же индоевропейских. Свою роль в обосновании этого родства сыграли не только
языковеды, существенный вклад в решение проблемы внесли историки, чьи исследования в
области этногенеза кавказских народов дали возможность определиться и с некоторыми
важными глоттогенетическими проблемами. Но это вовсе не значит, что общность
происхождения иберийско-кавказских языков не вызывает сомнения и признана
безоговорочно. Скептицизм в отношении общего генетического корня языков народов
Кавказа, и не только картвельских и остальных кавказских, а даже только одних
«северокавказских», высказывается и некоторыми нашими современниками. Не последнюю
роль в этом сыграли «поздние» работы известного кавказоведа-лингвиста Г.А. Климова,
датированные 60-ыми и более поздними годами. Так, выявленные им самим и другими
языковедами ―очень значительные материальные расхождения, выявившиеся между
абхазско-адыгскими, картвельскими и нахско-дагестанскими языками‖, дали основание
Г.А.Климову заявить, что ―попытки их непосредственного сближения без предварительных
сравнительно-исторических реконструкций внутри отдельных групп дают крайне
ограниченный эффект‖. 73 Чтобы не согласиться с Г.А. Климовым и продолжать быть
уверенными в родстве иберийско-кавказских языков, необходимо как минимум показать и
доказать, что расхождения не столь значительные, что есть общие для всех или для
большинства иберийско-кавказских языков признаки, определяющие их фонетические и
грамматические системы, и что эти признаки достаточно существенны, чтобы не считать их
совпадение или близость в таком количестве языков случайными. Пока это не сделано, мы не
можем не согласиться с тем, что у Б.А. Серебренникова были определенные основания для
следующего заявления, сделанного им после обзора соответствующих работ по
лингвистическому кавказоведению, в которых с разной степенью достоверности и
убедительности делались попытки историко-сравнительного анализа и соответствующих
выводов: ―Перед кавказоведами стоит дилемма: или, пользуясь нормальным сравнительно-
историческим методом, установить генетическое родство иберийско-кавказских языков в
целом, или прийти к выводу, что три группы кавказских языков – картвельская, абхазско-
адыгская и нахско-дагестанская – не являются между собой родственными и образуют
только языковый союз‖. 74
     Проблема, обозначенная Б.А. Серебренниковым, очень серьезная, и она актуальна до
сегодняшнего дня. Причем это проблема сложная, даже сверхсложная. Вместе с тем она
разрешима, если над ней активно работать, не забывая процитированных Г.А. Климовым
слов А. Мейе: ―Нигде, как здесь, не требуется максимальная тонкость в изысканиях.
Приходится стоять перед простыми обломками. Исторические данные не снабжают почти
ничем. Сравнительный метод оказывается, следовательно, особенно трудным для

                                          33
применения на практике вследствие того, что эти языки, за исключением грузинского,
засвидетельствованы в новое время, так и вследствие того факта, что вначале не видно
никакого общего великого культурного языка. Потому-то, как и везде, где работа сопряжена
с особыми трудностями и где трудность подойти к чему-либо удерживает осторожные умы,
множатся, как это видим, торопливые попытки и скороспелые выводы в этой области, где
нередко фантазия играет чересчур большую роль‖. 75
     И ―вследствие особенностей структуры самих языков‖, и ―вследствие того факта, что
―вначале не видно никакого общего великого культурного языка‖, от ―скороспелых выводов
в этой области‖ мы, конечно, должны воздерживаться. Но при этом вряд ли позволительно,
как это делают некоторые наши коллеги, с легкостью отказываться от традиции возведения
языков автохтонных народов Кавказа к некоему, пусть не ―видному‖, общему источнику, не
приводя при этом более убедительных контраргументов, чем аргументы тех, кто
придерживается другого мнения. Это действительно традиция, а не легкомысленное
умозаключение малоопытного и малограмотного исследователя, за ней стоят целые
поколения языковедов, в частности и одна из самых авторитетных лингвокавказоведческих
школ (тбилисская), которую еще сравнительно недавно поддерживали и другие.
Генетическое единство иберийско-кавказских языков основывается на фундаментальных
исследованиях этих языков, в том числе сравнительно-исторических, пусть не настолько
убедительных, как в индоевропеистике, и не столь многочисленных, но тоже
заслуживающих доверия на том уровне, который ими достигнут. Поскольку оппоненты этой
концепции, обвиняя ее в слабом историко-сравнительном обосновании (что, надо
признаться, справедливо), аргументируют свою позицию ―особенностями структуры самих
языков‖ в их современном состоянии, то наша задача – выяснить посредством синхронно-
типологического сравнения, насколько эти особенности серьезны в своей негативной части
(в смысле различий между языками), и достаточны ли они, чтобы они могли поколебать
уверенность многих кавказоведов в наличии у иберийско-кавказских языков одного общего
для них источника в далеком прошлом. Мы попытаемся это сделать в соответствующем
месте, хотя, конечно, проблема настолько глубока и серьезна, что понадобится много усилий
многих языковедов в течение длительного времени, чтобы в ее решении была поставлена
точка, скептицизм и неуверенность в вопросе о генетическом единстве иберийско-кавказских
языков были преодолены.
     Некоторый общий лексический фонд (не из поздних приобретений, тем более явных и
легко установимых заимствований, и обязательно отраженный во всех или в большинстве
этих языков), несомненные звукосоответствия, представленные единым для данных языков
составом ―первичных‖ звуков (фонем) и общностями в их дистрибуции и сочетаемости,
наличие общих или сходных структурных признаков на уровне морфологического и
синтаксического строя, основанных на единых для этих языков ―принципах образования
формы‖ и отводящих этим языкам свое место в структурной классификации языков, пусть
даже такое, которое они в тех или иных признаках разделяют еще с какими-то другими
языками, не соотносимыми с ними ни в морфологической (структурной) классификации, ни
в генеалогической, – вот, собственно, то, что нам необходимо определить при синхронном
(синхронно-типологическом) сравнении, то, что даст нам больше оснований, чем мы имеем
их сейчас, в том числе и для историко-генетических предположений.
     Что же касается отсутствия перспектив реконструировать пракавказский язык, из чего
выводят недоказуемость родства соответствующих языков, то такая же проблема стоит и
перед сравнительно-исторической индоевропеистикой, которая не настолько продвинулась в
своих результатах, чтобы считать вопрос о родстве индоевропейских языков исчерпанным.
Известно, что языковое родство индоевропейцев возводится к первобытнообщинному строю,
а конкретных исторических данных, в том числе письменно зафиксированных, относящихся
к этому периоду, нет: их ―не сохранилось ни в письменной, ни в фольклорной традиции
народов, говорящих на индоевропейских языках‖, 76 следовательно, в меньшей, чем

                                           34
иберийско-кавказское родство, степени, но все-таки предположительным является родство и
индоевропейских языков.




                                    ГЛАВА V.
              ГЕНЕАЛОГИЧЕСКАЯ КЛАССИФИКАЦИЯ ИКЯ
     Генеалогическая классификация иберийско-кавказских языков не претерпела
радикальных изменений с того времени, когда (в 1888 г.) П.К. Услар заявил о существовании
трех ветвей кавказских языков – картвельской, абхазско-адыгской и нахско-дагестанской.
     В современном лингвистическом кавказоведении есть два параллельных варианта
классификации иберийско-кавказских языков.
     Согласно первому варианту, восходящему к П.К. Услару и бывшему до недавнего
времени основным и даже единственным, иберийско-кавказские/кавказские языки делились
на три группы близкородственных языков:
     1) картвельская группа;
     2) абхазско-адыгская группа;
     3) нахско-дагестанская группа.
     Этой классификации до сих пор придерживаются Г.А. Климов, его ученики и
последователи – со ссылкой на то, что ―ни один языковед не сомневается в генетическом
родстве тех и других‖, 77 имея в виду прежде всего мотивировку объединения в одну группу
нахских и дагестанских языков.


                                           35
      Другой вариант классификации сравнительно недавно не имел поддержки, но в
последнее время становится ведущим. В соответствии с ним в отдельную группу выделяются
нахские языки, вследствие чего иберийско-кавказские языки подразделяются уже на четыре
группы:
      1) картвельская;
      2) абхазско-адыгская;
      3) нахская;
      4) дагестанская.
      Есть и другие классификации, в основу которых положены и другие принципы, и
другие признаки, в частности, деление иберийско-кавказских языков по территориально-
пространственному признаку на южнокавказские (грузинский и другие картвельские языки;
не совсем понятно в данном случае место в этой системе чанского) и севернокавказские с
подразделением последних обычно на западнокавказские (абхазско-адыгские) и
восточнокавказские (нахские и дагестанские языки). Такой классификации, не
противопоставляя ее традиционной, придерживался, например, Н.С. Трубецкой. Она
практически совпадает с обычной, традиционной, но из-за положенного в ее основу
географического компонента она не получила распространения.
      Картвельские языки (от груз. картвели ―грузин/ка/ или картули ―грузинский‖)
называют также и иберийскими, но не в угоду прероманской традиции, о которой говорит
Г.А. Климов, а по названию одного из древних картвельских племен – иберов/иверов,
производным от которого было и одно из древних названий страны – Иберия. Отсюда
название ―иберийско-кавказская семья языков‖ (а не картвело-кавказская, как тоже могло
быть). Вероятно, при введении этого термина в широкий научный обиход А.С. Чикобава
только предусмотрел возможность обоснования родства баскского языка с картвельскими, а
не постулировал это родство, как представляют некоторые авторы.
      К картвельским языкам относят грузинский, мегрельский, чанский, сванский. Некоторые
авторы по примеру А.С. Чикобава объединяют мегрельский и чанский в один занский язык,
или мегрельско-чанский (чанский – язык лазов, живущих в своей основной массе в Турции в
приграничных с Грузией районах).
      Основное население Грузии говорит на грузинском (а если точнее – новогрузинском)
языке. Это в первую очередь население исторических областей Грузии (Картли, Кахети,
Имерети, Гуриа, Самегрело, Сванети, Рача, Ачара, Пшави, Тушети, Месхети, Джавахети,
Хевсурети и т.д.), в том числе этническая группа аджарцев (ачара), или аджарели, для
которых грузинский язык является родным и которые представляют собой грузинский этнос,
подвергшийся значительному внешнему влиянию со стороны турок-сельджуков, но
сохранивший язык. На грузинском языке говорят также живущие здесь армяне, осетины
(последние имеют свою автономию в Грузии и говорят также на своем родном – осетинском
– языке), русские, азербайджанцы, курды, ассирийцы, греки, абхазцы (имеют свою
автономию и говорят также на родном абхазском), евреи, чеченцы-кистинцы, бацбийцы и
т.д. Естественно, представители этих народов говорят и на своих родных языках, но степень
владения и частота общения на них неодинакова. Хорошо владеют родным языком и
регулярно на нем общаются представители народов, имеющих места своего компактного
проживания (осетины, абхазцы, чеченцы-кистинцы, бацбийцы, нек. др.) Тем не менее все
они свободно владеют грузинским языком, являющимся своего рода lingua franca для всей
территории Грузии. На своем родном языке говорят также грузины, компактными группами
проживающие в ―дальнем‖ зарубежье (Иран, Турция, напр.) и ―ближнем‖ зарубежье
(Азербайджан, северокавказские республики и регионы России: Кабардино-Балкария,
Осетия, Сочи).
      Грузинский язык – язык обучения в средней и высшей школе, язык телевидения, радио,
науки, делопроизводства и т.д. К чести грузинского народа, он сумел противостоять


                                           36
ассимиляторской политике партийно-советских органов бывшего СССР и сохранить за
своим родным языком роль подлинно государственного языка.
      Картвельские языки, особенно грузинский (древнегрузинский и новогрузинский) –
наиболее изученные среди всех иберийско-кавказских языков. 78 Генетическое родство
картвельских языков можно считать вполне доказанным, поскольку он установлено на
основании фундаментальных сравнительно-исторических исследований в области
литературного грузинского языка (А.С. Чикобава, С.М. Жгенти, К.Д. Дондуа, Н.Я. Марр и
др.). Это оказалось возможным не только потому, что дошедшие до нас памятники
грузинской письменности относятся к V – VI вв.н.э. и этих памятников в разных рукописных
фондах и книгохранилищах не только Грузии, но и других стран (в Оксфорде, Кембридже и
др.) достаточно, но и по той причине, что грузинский язык в целом оказался настолько
устойчивым к изменениям и внешнему влиянию, что знающий современный
(новогрузинский) язык без особого труда читает и понимает сочинения V и последующих
веков.
      Генетическое родство перечисленных картвельских языков ни у кого не вызывает
сомнений, но никто, кроме историка А.И. Шавхелишвили, не включает в этот список
бацбийский (цова-тушинский) язык. Вместе с тем это не означает, что в классификации
картвельских языков наблюдается полное единство. Начиная еще с Н.Я. Марра, в составе
колхского языка (в котором выделялись мегрельский и лазский диалекты) усматривали – с
опорой на структурные черты, особенности национального самосознания (мегрелы
ориентированы на грузинский язык как свой литературный, лазы на турецкий) – два
самостоятельных языка – мегрельский и лазский. Эта концепция получила поддержку целого
ряда видных ученых (К.Д. Дондуа, Г.В. Церетели, Ж. Дюмезиль, Т.В. Гамкрелидзе, Г.И.
Мачавариани и др.), но все же предлагалась и другая классификация, основанная на
представлении А.С. Чикобава о том, что мегрельский и чанский настолько близки друг к
другу, что могут в принципе рассматриваться как диалекты одного – мегрельско-чанского,
или занского – языка.
      Обособленное положение в этой классификации занимает сванский язык, фонетический
и грамматический строй которого обнаруживает значительные расхождения с остальными
картвельскими языками. Тем не менее его родственность этим языкам серьезно не
оспаривалась.
      С учетом имеющихся сходств и различий картвельские языки по традиции школы А.С.
Чикобава подразделяются на 3 подгруппы: 1) грузинский язык; 2) мегрельско-чанская
подгруппа; 3) сванский язык.
      К числу картвельских в генеалогической классификации не относят баскский язык
(эускалдунак), поскольку восходящая к концу XIX в. концепция языкового и
этногенетического родства кавказских (грузинских) и пиренейских (испанских) иберов, хотя
и имеет своих сторонников даже сейчас, пользуется значительно меньшей популярностью,
чем в пору своего появления. Более того, эускаро-кавказская (эускаро-картвельская) гипотеза
получила крайне отрицательную оценку ряда видных кавказоведов и баскологов (М.
Лëпельман, Ж. Лакомб, Г. Фогт, Г. Деетерс и др.). Однозначно вопрос не решен, баскский
язык в генеалогической классификации выделяется отдельной строкой, его отношение к
картвельским языкам остается невыясненным.
      Абхазско-адыгские языки – это языки, на которых говорят народы адыгской и
абхазской этнокультуры на западе Северного Кавказа и в Республике Абхазия на
черноморском побережье Грузии. 79 Группа ―западнокавказских‖ языков представлена
следующими языками: абхазским, абазинским, кабардино-черкесским, адыгским, убыхским.
Носителей последнего – убыхского языка – в наше время на Кавказе нет. Потомки убыхов
проживают сейчас в основном в Турции и частично в Сирии (о причинах поголовного
переселения убыхов в Турцию и о дальнейшей судьбе этого народа говорилось и писалось
много). В прошлом убыхи локализовались на Черноморском побережье к северу от Хосты.

                                            37
     На абазинском языке говорит часть населения Карачаево-Черкесской Республики, на
территорию которой абазины переселились из Южного Кавказа, и часть населения
Республики Адыгея, в которую абазины попали таким же образом. В обеих республиках
около 30 тыс. абазин. Кроме того, более 10 тыс. абазин проживают в Турции.
     Носители кабардино-черкесского (кабардинского) языка проживают в Кабардино-
Балкарской Республике (кабардинцы) и Карачаево-Черкесской Республике (черкесы). Общая
численность носителей этого языка в двух республиках – около 350 тыс. (примерно 300 тыс.
кабардинцев и 50 тыс. черкесов). Самоназвание тех и других – адыгэ. Значительные по
численности кабардино-черкесские диаспоры еще со второй половины XIX в.
локализовались в Иордании, Сирии, Ираке, Турции.
     На адыгейском языке говорит основное население Республики Адыгея, численность –
более 100 тыс. чел. Адыгейцы проживают также в Иордании, Сирии, Ираке, Турции. До
последних событий в Югославии (1998-1999 гг.) небольшая колония адыгейцев была в
Косово. Самоназвание – также адыгэ. Следовательно, адыгэ – общее самоназвание
адыгейцев, кабардинцев, черкесов, что вполне объяснимо, если учесть, что адыги – общее
название многочисленных в прошлом родственных племен Северного Кавказа, со времен
средневековья в европейской и восточной литературе называвшихся черкесами. Убыхи не
причисляются к адыгам, но их язык примыкает к адыгским языкам. 80
     Следовательно, абхазско-адыгские языки подразделяются на две ветви: 1) абхазско-
абазинская; 2) адыгская (кабардино-черкесский, адыгейский, убыхский языки).
     Нахские языки – группа наиболее близкородственных среди всех иберийско-
кавказских языков, носители которых и сейчас не испытывают особых затруднений в
понимании речи друг друга (чеченцы, ингуши – бацбийцы) или практически не испытывают
никаких затруднений (чеченцы – ингуши). К этой группе относятся следующие языки:
чеченский, ингушский, бацбийский.
     До 90-ых гг. 20 в. около 90 % носителей чеченского языка – этнических чеченцев
проживали в Чечено-Ингушской АССР, но неблагоприятная социально-политическая,
социально-экономическая и демографическая ситуация, усугубленная двумя войнами (1994-
1996; 1999-?), привела к массовому оттоку населения из Чеченской Республики в российские
регионы, в страны ―ближнего‖ и ―дальнего‖ зарубежья. Вследствие этого в настоящее время
на территории Чеченской Республики проживает не более 50 % от числа чеченцев,
зарегистрированных здесь при проведении всесоюзной переписи населения 1989 г. (более
точных данных о реальной численности населения ЧР в 90-ые годы в настоящее время у нас
нет, поскольку за последние 10 лет учет населения в республике не проводился, а итоги
проведенного несколько лет назад учета населения, кроме вызвавшей сомнения у многих
общей цифры 1 млн. 86 тыс. чел, не публиковались). В ходе обеих войн погибло и пропало
без вести не менее 150 тыс. чеченцев, поэтому о численности в 1 млн. чел. даже на всем
постсоветском пространстве говорить уже не приходится. [Впрочем, намеченная на октябрь
2002 г. перепись населения даст ответ и на этот вопрос]. Этнические чеченцы проживают
также в Иордании, Сирии, Турции (в общей сложности более 80 тыс. чел.; с учетом
миграционных процессов последних лет, приведших к массовой миграции населения из
Чечни в другие страны, и не только в названные, эти цифра возросла в несколько раз). Из
числа бывших советских республик самая крупная по численности чеченская диаспора – в
Казахстане (около 70 тыс.), представленная оставшимися здесь спецпереселенцами 1944-
1956 гг. и переселившимися сюда позднее, особенно в 1994 и последующих годах,
чеченцами. Представители двух диалектов чеченского языка компактно проживают в
Ахметском районе Грузии (кистинцы) и Хасавъюртовском районе (и частично – в
Новолакском) Дагестана (аккинцы). Те и другие – этнические группы чеченцев, сильнее, чем
остальные чеченцы, подверженные внешнему влиянию (соответственно грузинскому и
дагестанскому – кумыкскому и лакскому в особенности). Ингуши проживают в образованной
в 1992 г. Республике Ингушетия, их численность здесь превышает, по косвенным данным

                                          38
(точных статистических данных по тем же причинам, о которых говорилось выше в связи с
численностью чеченцев, нет), превышает 300 тыс. чел. Часть ингушей (по разным оценкам от
50 до 70 тыс. чел.) проживает за пределами Ингушетии и Чечни, в том числе в Иордании,
Сирии, Казахстане, в Москве. На бацбийском языке говорит примерно половина жителей
села Земо-Алвани (Грузия, Кахети). Часть бацбийцев, кроме Ахметского района Грузии,
проживает также в остальных населенных пунктах Грузии, в основном в городах и в
большинстве своем в Тбилиси. 81 Всего носителей бацбийского языка более 5 тыс. чел. Язык
бацбийцев в нахской группе занимает особое место, в связи с чем еще П.К. Услар отмечал,
что это, видимо, язык самостоятельный, не входящий ни в какую группу. Но изучение
фонетического и грамматического строя бацбийского языка (Ю.Д. Дешериевым, К.Т.
Чрелашвили и др.) показало, что, несмотря на сильное влияние грузинского языка, особенно
лексическое, бацбийский язык безусловно является нахским генетически и не дает повода
для его отторжения от этой группы в синхронно-типологическом плане.
      Дагестанские языки – наиболее многочисленная по количеству языков группа,
представители которой проживают в Республике Дагестан и частично – в Азербайджане.
Несмотря на генетическое родство и этническую близость дагестанских народов,
лексические расхождения между языками и их структурные особенности настолько
существенны, что носители этих языков в основном не понимают речи друг друга. Наиболее
многочисленные национальности, говорящие на дагестанских языках, – аварцы (26 % от
дагестанского населения республики), даргинцы (16 %), лезгины (12 %). Точное количество
дагестанских народов нельзя считать окончательно установленным, точно так же нет
законченной генеалогической и ―морфологической‖ классификации этих языков по
подгруппам и типам. Дело в том, что относительно некоторых составляющих дагестанской
группы языков до сих пор нет единого мнения, считать ли их самостоятельными языками
или включать в число диалектов других дагестанских языков. Скажем, одни дагестановеды в
составе аваро-андо-цезской подгруппы выделяют 13 языков (аварский; восемь андийских –
андийский, ботлихский, годоберинский, каратинский, ахвахский, багвалинский, тиндинский,
чамалинский; пять цезских – цезский, хваршинский, гинухский, бежтинский и гунзибский),
другие рассматривают годоберинский в качестве диалекта ботлихского языка, гунзибский – в
качестве диалекта бежтинского языка; и т.п. В итоге называемое в дагестановедении
количество дагестанских языков колеблется от 26 до 40. Г.А. Климов выделяет 3 подгруппы
и 1 обособленно стоящий язык в этой группе – всего 26 языков:
      – аваро-андо-цезская подгруппа, включающая аварский язык, восемь андийских
(собственно андийский, ботлихский, годоберинский, каратинский, ахвахский, багвалинский,
тиндинский, чамалинский), пять цезских, или дидойских, языков (собственно цезский,
хваршинский, гинухский, бежтинский, гунзибский), всего, следовательно, 14 языков, а не 13,
как их неправильно подсчитал Г.А.Климов;
      – лакско-даргинская подгруппа, состоящая из двух языков – лакского и даргинского
(впрочем, отдельные дагестановеды склонны разделить даргинский язык на три, определив
как языки мегебский, чирагский и кубачинский диалекты);
      – лезгинская подгруппа (лезгинский, агульский, табасаранский – восточно-лезгинские
языки; цахурский, рутульский – цахурско-рутульская ветвь; крызский, будухский –
шагдагские языки; арчинский; удинский) – всего 9 языков;
      – занимающий изолированную позицию в этой классификации хиналугский язык,
представленный в с. Хиналуг в северо-восточной части Азербайджана и относившийся
многими к лезгинской подгруппе. 82
      Генетическое родство иберийско-кавказских языков в целом можно считать
удовлетворительно обоснованным (подробно об этом мы говорили в предыдущей главе), а
взаимное внутригрупповое родство между собой абхазско-адыгских, нахских, дагестанских и
картвельских языков – несомненным. Степень родства этих групп – межгрупповые связи –
требует еще дополнительной аргументации и уточнения. О том, что проблема их

                                           39
генеалогической классификации еще не исчерпана, свидетельствует тот факт, что в
последнее время нахско-дагестанская группа разделена на две, хотя еще десятилетие назад, а
еще многими и сейчас, нахские и дагестанские языки сводились и сводятся в одну группу.
Нет также оснований игнорировать в принципе не новую (об этом впервые заговорил еще
П.К. Услар), но еще не общепринятую точку зрения, согласно которой ―генетическое
родство кавказских языков…окажется спроецированным в весьма отдаленную эпоху; судя
по всему, существование уже таких резко обособленных друг от друга праязыковых единств,
как картвельское и нахско-дагестанское, соотносится с эпохой не позднее рубежа III и II
тысячелетий до н.э. В принципе то же должно относиться и к абхазско-адыгскому языку-
основе. Если это так, то нетрудно видеть, сколь ограниченным может оказаться, в конечном
счете, исконный общекавказский языковый материал‖. 83 Иными словами, речь идет о
концепции, разделяющей иберийско-кавказские языки (или – по другой терминологии –
кавказские) на три семьи языков. Н.С. Трубецкой, например, предпочитал говорить о
южнокавказской (или картвельской), восточнокавказской (нахско-дагестанские языки) и
западнокавказской (абхазско-адыгские языки) семьях языков, иногда объединяя две
последние в одну севернокавказскую, не будучи, однако, слишком категоричным в
отрицании единой семьи иберийско-кавказских языков. Об этом он писал неоднократно в
своих работах. 84 Представляется, что эта концепция заслуживает внимания как серьезное
теоретическое построение, которое, впрочем, не обязательно должно быть принято на
вооружение. Может быть, она даже приведет к пересмотру генеалогической классификации
в части языков народов Кавказа, если обрастет безусловно убедительными доказательствами,
которых у нее пока нет. Но на сегодняшний день по причине своей недостаточной
аргументированности эта точка зрения вряд ли может соперничать с традиционной.
Обоснование ее, наполнение убедительными фактами, добытыми сравнительно-
историческим (с элементами типологического) исследованием иберийско-кавказских языков,
особенно так называемых ―горских‖, намного проблематичнее и менее вероятно, чем
дальнейшее отстаивание и подтверждение генетического единства иберийско-кавказских
языков. Видимо, поэтому данная концепция до сих пор не получила поддержки широкого
круга исследователей, хотя время от времени отдельные языковеды и возвращают нас к ней.
      Проблемы генетического родства и генеалогической классификации иберийско-
кавказских языков не могут быть рассмотрены вне контекста с предполагаемыми родством и
древними связями иберийско-кавказских языков в целом и их отдельных составляющих с
другими – древними – языками, о чем, кстати, свидетельствуют приобретающие все
большую остроту дискуссии вокруг этих проблем, в обсуждение которых все активнее
включаются неязыковеды и даже представители ―паранауки‖. О различных историко-
генетических построениях и концепциях, выдвинутых в этой связи самими языковедами, у
нас шла речь в предыдущей главе, однако вряд ли было бы правильным игнорировать те
―околонаучные исследования‖, которые в последнее время претендуют на то, чтобы
заменить собой всю предшествующую им науку о происхождении, взаимных и внешних
связях языков и народов Северного и Южного Кавказа.




                                           40
                                    ГЛАВА VI.
           КАВКАЗСКИЕ МИФЫ О ―ВСЕОБЩЕМ ПРАЯЗЫКЕ‖
     Так называемая ―перестройка‖, начавшаяся в 1985 г. и окончившаяся развалом
Советского государства, привела к бурным и радикальным изменениям не только в политике
и экономике. Этот процесс сопровождался и ―бурным ростом национального самосознания,
поисками исторического самоопределения и генетических корней вчерашних народов‖, в
том числе ―геополитический распад СССР обозначил глубокий общественный разлом и
потрясения и не мог не отразиться в сфере науки‖. 85
     Судя по всему, каждая социальная революция, где бы и когда бы она не вспыхивала,
обречена на то, чтобы порождать, с каждым разом в форме все более грубой и
невежественной, околонаучные или вовсе не имеющие отношения к науке ―теории‖ и
―концепции‖ в области истории и языка. Как правило, их авторы – люди самых разных
специальностей и рода занятий, или вовсе не имеющие ни того, ни другого. Часто это не
имеющие определенной специальности безработные, встречаются среди них писатели и

                                         41
представители иных творческих профессий. Среди них могут быть даже ученые со
степенями и званиями, полученными за определенные достижения в других областях. И всех
их, за очень редким исключением, объединяет одно, – дилетантизм. Что касается
языкознания, это вообще такая область знания, которой у нас может заниматься всякий, даже
не умеющий читать и писать на том языке, который он берется ―реконструировать‖ с целью
обосновать его ―первородство‖ и право именоваться праязыком если не всего человечества,
то по крайней мере большей его части. Мифотворчество в истории, языкознании,
археологии, этнографии появилось, правда, не сегодня, его корни уходят далеко (в области
языкознания, как увидим, по крайней мере в XVIII век), но именно теперь оно стало
расцветать пышным цветом. С другой стороны, этноцентрические и лингвоцентрические
―теории‖, с поразительной легкостью и бесцеремонностью ―ниспровергающие‖ науку и ее
достижения, создаются представителями практически всех постсоветских народов. В
известном смысле они все представляют интерес, но актуальны для нас, конечно, те,
которые создаются на Кавказе и о нас, кавказцах. 86
     Сущность современной ―паранауки‖ в принципе везде одинакова. Поэтому, чтобы ее
показать, достаточно в нашем случае остановиться на ―близком‖ нам материале – обзоре
―эпохальных открытий‖ чечено-ингушских авторов. Тем более что здесь дилетантизм, с
одной стороны, и бесцеремонное обращение с ―официальной‖ наукой, с другой, проявляются
резче и откровеннее, чем где-либо в другом месте.
     Начиная с конца 80-ых годов XX в. в Чечне и Ингушетии появилось много
―языковедов‖, большинство из которых пытаются убедить и даже заставить поверить (но не
доказать), что Аллах сотворил первыми чеченцев и/или ингушей и их язык. Доказательная
база проста (а в их собственных оценках именно поэтому гениальна), и строится она
главным образом на том, что в элементарном для ученого-языковеда и просто образованного
филолога учебнике А.А. Реформатского называлось ―народной этимологией‖. В этой связи
показателен один из последних примеров – выступление некоего М. Аушева перед
участниками представительного научного (!) форума в г. Магас (Ингушетия), после которого
докладчик, не обращая внимания на напоминания ведущего о необходимости обсуждения
доклада, покинул зал.
     В принципе мы не видим ничего плохого в том, что у нас в Чечне и Ингушетии и в
других местах появилось множество любителей словесности и истории. Но считаем
преждевременными и необоснованными претензии многих из них на непогрешимую
гениальность своих ―открытий‖. Почему-то эти новоявленные ниспровергатели своих
предшественников-профессиональных языковедов считают, что ученые с соответствующими
их научным интересам учеными степенями и званиями ―продались‖ (кому?), скрывают от
народа его историю и, в частности, историю его языка (зачем?), тогда как ответы на стоящие
перед ними вопросы лежат на поверхности и не нужно большого ума и специальной
подготовки, чтобы эти ответы получить (так ли?), нужно только увидеть то, что хочешь
увидеть, то есть сначала сформулировать желаемый вывод, а затем – какими угодно
средствами и манипуляциями, не утруждая себя поисками реальных фактов и их анализом в
соответствии с научными методами и научной этикой, – этот вывод обосновать.
     Саму сущность такого подхода к этимологии и сравнительно-историческим
изысканиям в целом сформулировал один из представителей этого ―нового направления‖, к
которому, кстати, мы относимся много терпимее, чем ко всем остальным,– Р.С. Плиев. Вот
что он пишет: ―Необходимо обратить внимание на то, что нахские языки чрезвычайно
насыщены архаизмами … Создается впечатление, что в силу каких-то исторических
обстоятельств в нахских языках сохранился в первозданном состоянии мощный пласт слов,
восходящих к первоязыку и, как ныне говорят, к языку Адама и Евы – языку перволюдей. По
многим причинам напрашивается вывод, что этот лексический пласт – часть какого-то очень
древнего и сугубо математического, компьютерного языка, ниспосланного перволюдям
откуда-то свыше. В последующем, со временем этот язык был ―испорчен‖ землянами,

                                           42
научившимися фантазировать, поддаваться поэтическим вдохновениям и иным наплывам
чувств в соответствии с их психологией и укладом жизни, выработавшимися под
воздействием особенностей климата, местностей, на которых они расселились.
Замечательной особенностью архаичного пласта нахских языков является то, что слова,
составляющие его, фактически не нуждаются в реконструировании, если кого-то
заинтересуют их формы тысячелетней-трехтысячелетней давности. Эту особенность можно с
пользой употребить для этимологизации многих слов в других языках, происхождение и
первоначальное значение которых признаны учеными неясными, затемненными и т.п.‖. 87
       Представляете, как все просто? Стоило ли многим тысячам ученых ломать голову над
проблемами этимологии, проводить сложные реконструкции, пытаясь выявить архетипы,
если было достаточно выяснить, какие слова в нахских языках архаичны, и выстроить на
основе этого архаичного (для нахских языков) пласта лексики сразу систему праязыка всего
человечества.     Не      утруждая    себя   поисками     пратюркского,     прасемитского,
праиндоевропейского и т.д. языков. А ведь это ―концепция‖, формулируемая в некоторой
степени подготовленным к лингвистическим изысканиям автором, некоторые этимологии
которого действительно представляют интерес.
       К счастью, некоторые околонаучные построения пока тиражируются по большей части
в газетах и на экранах телевизоров, к непредсказуемым фокусам которых мы привыкли, и
редко попадают (уже, впрочем, попадают) в научные издания. Однако в условиях ―рыночной
экономики‖ издание книги не составляет проблемы и наша принципиальность в
формировании своих научных изданий не может закрыть таким ―научным‖ изыскам дорогу к
читателю. Этого, впрочем, и не следует делать, как не следует ―бороться‖ с таким явлением.
Намного разумнее и этичнее объяснить и ―параученым‖, и их читателям, в чем они
заблуждаются и почему их ―открытия‖ не вызывают восторга у ученых.
       Трудно понять, каким образом проблемами происхождения языков, их взаимодействия
и взаимовлияния, тем более перешагивая через тысячелетия, могут заниматься ―ученые‖, не
знающие азов языкознания, не имеющие представления о том, что такое сравнительно-
историческое, сравнительно-типологическое языкознание, не видящие разницы между
лингвистическим и техническим содержанием понятия ―реконструкция‖, хуже того, не
умеющие зачастую даже читать, писать и говорить на тех языках, о которых берутся судить.
Не удивительно, что такие ―ученые‖ выводят русск. улица из чеченск. улле//уллохь цIа
(ulle//ulloħ a c 88) ―рядом дома‖, мабука для них образовано на базе чеченск. ма + бу + ка
               
―же есть баран‖, Вашингтон не что иное, как вашин гата ―братнино полотенце‖, казахск.
жазушы = +жа + зу + шиъ (ši‘) ―отара + ëж + два‖, китайск. Пекин в их представлении – от
чеченского имени собственного-антропонима Пéки (―город Пеки‖), китайск. же Янцзы – от
чеченск. яйна цIе (jajna ċe) ―потерявшийся, или потухший, огонь‖; и т.д. и т.п. Подобные
упражнения в лингвистике часто продиктованы искренним стремлением их авторов
доказать, что чеченцы и/или ингуши – не люди без роду и племени, что это древнейший
народ на Земле, со своей древней культурой, из которой черпали богатства другие народы. 89
       Естественно, у нас нет ни морального права, ни веских оснований отвергать идеи и
концепции, относящие чеченский и ингушский языки к числу древнейших. Более того, нам
бы хотелось, чтобы это предположение, разделяемое в разумных пределах и нами, обрастало
все новыми и новыми фактами, но фактами, а не домыслами и казуистикой, не имеющими
ничего общего с наукой о языке. Можно еще относиться терпимо к историко-
этимологическим ―штудиям‖ на уровне тех, которые изложены в книге Р.С. Плиева ―Нахские
языки – ключ к этрусским тайнам‖ (Грозный, 1992) и его же цитировавшейся книге 1997 г.,
поскольку он в принципе неплохо разбирается в вопросах науки о языке, хотя в его книгах
много перетяжек, даже домыслов, неверных этимологий, фактов откровенной подтасовки и
подгонки материала под искомый результат. Даже если согласиться, например, с
предположениями Р.С. Плиева о нахском происхождении многих русских слов (жизнь – от
нахск. гай ―живот‖; цена – дат. п. от цIий>цIийна ―кровь-крови‖; церковь – от нахск.

                                            43
цIеран ков ―огненные ворота‖; сердитый – от нахск. серд ―ругать, проклинать‖, откуда
сардам ―проклятие‖), он не может не согласиться с тем, что его comparanda некорректно
сравниваются. Для русских слов прослеживается, вплоть до общеславянского или даже
индоевропейского языка-основы, его этимология, тогда как нахские слова даются в их
современном звучании и значении. Следовало, скажем, сначала выяснить, было ли в
―древних нахских языках‖, о которых автору, как и вообще никому, не известно ничего или
известно очень мало, слово гай//гей//ге в значении ―жить‖ (может быть, и было; впрочем,
для Р.С. Плиева современные нахские языки и язык-основа – одно и то же). Только после
этого у Р.С. Плиева могло появиться основание для того, чтобы заявить: ―индоевропейское
gei//goi//gi со значением ―жить‖ заимствовано из древних нахских языков‖. 90 С другой
стороны, даже установив связь этих слов, мы не можем утверждать и обратное, если,
конечно, по примеру Р.С. Плиева не станем этого делать без установления и учета возраста
comparanda.
      Книги Р.С. Плиева (по содержанию, кстати, практически не отличающиеся друг от
друга), при всей спорности большинства выводов и умозаключений и слабости содержания,
могут быть с известными оговорками отнесены к числу лингвистических работ. Думаем, что
он искренен, стремясь к тому, чтобы установить ―извечное родство, братство народов мира
вследствие глобальных перемещений и бесчисленных множеств контактов их предков‖. 91
Но есть другая категория – лжеученые, проповедующие совсем иное и не утруждающие себя
изучением хоть каких-то азов науки. Их метод – поиск одинаково звучащих слов, или слов,
несколько сходных по звучанию. Если какое-либо слово любого из языков мира созвучно
нахскому, оно, по их логике, заимствовано из нахских языков. Им нет дела, были ли между
нахами и этими народами контакты на самом деле (достаточно того, что они заявляют об их
существовании), есть ли между этими словами какие-то другие, кроме звуковых,
соответствия, является ли этот язык более или менее древним, чем нахские. Таких вопросов
для паралингвистов просто не существует: поскольку, по их утверждению, праязык всего
человечества – нахский, все остальные выводы, касающиеся происхождения языков, слов,
направления заимствования, не требуют аргументации. Только абсолютная лингвистическая
безграмотность может заставить настаивать на этимологиях типа Хиндустан – от чеченск.
хи дуста(н) ―мерить воду‖ (а отсюда Индия//Хиндустан, выходит, ―страна,меряющая
воду‖). Автор этих и многих подобных этимологий Дурда Мурдаев, видимо, и не подозревал,
что его дуста ―мерить‖ относится к разным корням в данном топоэтнониме (хинди+стан),
что, в конце концов, стан – это ―др.-инд.sthánam, ср.р., ―место, место пребывания‖, авест.,
др.-перс.stána – ―стойка, место, стойло‖, ново-перс.sitan (откуда тур.Türkistan,
Türkmenistan…)‖. 92 Если Хиндустан – ―меряющий воду‖, то что меряют в Пакистане,
Казахстане, Киргизстане. Дагестане, Туркменистане, Татарстане, Башкортостане,
Узбекистане и т.д.? Можем предложить нашим новоявленным коллегам не менее
―интересные‖ и не менее ―обоснованные‖ ―соответствия‖, которые они, видимо, не примут
только потому, что не ими ―установлены‖. Почему бы не вывести, скажем, сса//са
―постромка оленьей санной упряжи у самоедов‖, арханг. диал., заимств. через коми из
ненецк., из чеченск. са ―душа‖, ―свет‖ или са ―угол‖, или возвести русск. жерех (род хищной
рыбы), сопоставимое со шведским gärs ―ерш, бычок‖, норвежск.gjors – то же, древнеинд.
jhaşas ―большая рыба‖, к чеченск. жиргIа (džirγa) 93 – род барабана с погремушками?
Может быть, олонецк. диал. куйта ―большая лодка; долбушка; однодеревка‖, из карельск.
kuitti ―лодка‖, восходит к чеченск. куй тIе ―на шапку‖, а нововерхненемецк. Mergel – к
чеченск. мер кIел (mer k ―под нос‖? Можно еще, не стесняясь, попробовать найти
                             el)
чеченские корни в названии венгерской столицы, столицы Берега Слоновой Кости
(Абиджан), ньямвезск. Танзания, персидск. Термез, англо-амер. Денвер и т.д.
      Ничего, кроме смеха, у осведомленных людей такие ―этимологии‖ вызвать не могут.
Однако есть немало людей, относящихся к этому вполне серьезно, соглашающихся и с
такими этимологиями, лишь бы они исходили не от ученых-языковедов. Во всяком случае,

                                            44
таких людей достаточно много в Чечне и Ингушетии. Если к ним присоединятся и те, кто
имеет отношение к научному исследованию и описанию языков (а есть и такая опасность,
если судить по тому, как языковеды включают подобные вещи в программы своих научных
форумов), то в недалеком будущем мы рискуем стать посмещищем для всего сообщества
языковедов мира.
      Причин появления таких ―исследований‖ (а мы не назвали здесь еще много других
―исследователей‖ такого типа – Ю. Сулейманова, М. Ибрагимова, покойного историка И.
Саидова и др.) мы видим несколько.
      Во-первых, это естественное и вполне объяснимое желание видеть и представлять свой
народ самым древним – с древнейшим языком и культурой, питавшими все другие языки и
культуры мира. Однако ни вайнахские (или нахские), ни какой-либо другой язык не могут
претендовать на роль праязыка всех языков мира, поскольку такового просто не существует.
Но даже если бы он и существовал, мы никогда не смогли бы его ―вычислить‖, в лучшем
случае создали бы очередной миф, который усилиями ученых стал бы более
привлекательным, чем неуклюжие построения паралингвистов.
      Во-вторых, здесь просматривается заслуживающее уважения стремление показать, что
у его народа не менее богатая и славная, чем у ―старшего брата‖, история, не менее, а может
быть, и более древний язык (предположение вполне правдоподобное, но нуждающееся в
доказательствах), что он, его народ, внес в историю цивилизации не менее существенный
вклад. Подобное стремление, повторимся, действительно достойно уважения. Но делать это
нужно со знанием дела, одного желания здесь мало, и особенно не следует поддаваться
соблазну утверждать превосходство своего народа над другими или даже каким-то одним
народом. Этой болезнью давно болеют и от нее не избавились до сих пор вожди и духовные
лидеры разных европейских народов, в том числе и русского. 94 К чему это приводит,
показывает история СССР и России последнего десятилетия.
      В-третьих, очень часто неуклюжие попытки обычных дилетантов, или специалистов в
иных областях, или языковедов и историков, не сумевших себя проявить на избранном
поприще другим, нормальным способом, ревизировать всю лингвистическую и
историческую науку – это не что иное, как попытки самовыразиться, самоутвердиться. Такое
занятие становится особенно привлекательным и доступным тогда и там, где ―официальная‖
наука не преуспела в исследовании многих вопросов, к которым всякое общество проявляло
повышенный интерес в периоды, аналогичные переживаемому сейчас чеченским и другими
кавказскими народами. Аргументы, факты, материалы, профессионализм и т.д. в этих
случаях отодвигаются на второй план, главное – вовремя и в привлекательном для
неискушенного читателя виде поданная идея, которую жаждущие сенсаций, но далекие от
науки люди подхватывают охотнее, чем подлинно научные концепции и теории.
      В-четвертых, часть этих любителей словесности и истории, отдавшая предпочтение
псевдонаучным измышлениям, уверовала в то, что от них и от народа, от человечества
вообще ученые, вступившие, вероятно, в некий сговор между собой, скрывают истину о
реальной истории народов и их языков. К сожалению, в известной степени такие подозрения
и обвинения бывают и спровоцированы некоторыми из представителей науки, хотя вернее
было бы говорить не о непреднамеренном сокрытии истины (в отношении большинства из
них), а о недостаточном упорстве в ее выяснении, или о заблуждениях, ошибках, от которых
не застрахован никто.
      Полагаем, нет серьезных оснований считать, что ученые-языковеды скрывали,
например, от вайнахов (чеченцев и ингушей) и от всего человечества первородство (от
Адама) вайнахов и прародительство их языка по отношению ко всем языкам мира. На
протяжении почти двух веков ученые бьются над проблемой происхождения,
генеалогического родства и связей языков народов Кавказа, но именно потому, что это
проблема, и проблема сложная, и решаться она должна не наскоком, а методами научными,
системно, с опорой на факты, которых, увы, при отсутствии сохранившихся письменных

                                            45
памятников очень мало, эта проблема не решена однозначно до сих пор. На сегодняшний
день, как отмечалось, наиболее достоверной представляется более основательно, чем другие,
разработанная гипотеза, согласно которой нахи и их языки связываются с одним из
древнейших на Земле государств – Урарту (конец IX – начало VI в. до н.э.). Судя по всему,
предки вайнахов были ведущей этнической составляющей в этом государстве, но у нас еще
нет достаточных оснований считать Урарту мононациональным нахским государством. Но
даже если бы подтвердилось и это, должно хватить ума и такта, чтобы не брать пример с тех,
кто не с лучшими намерениями и не в интересах своего и других народов заявляют об
исключительности своего народа или расы. Для обоснования и доведения до степени
постулируемости той или иной идеи, гипотезы требуются значительные усилия, которые не
всегда, кстати, приводят к искомым результатам и требуют при этом кропотливого труда не
одного поколения исследователей. Такая кропотливая работа, однако, не прельщает наших
новых языковедов и историков. Проще перескочить через многие тысячи лет и объявить себя
прямыми потомками Адама и Евы, тем самым ревизируя даже священные писания, в
которых Адам представлен как прародитель всего человечества, но не отдельного народа
или расы. Опровергнуть такие измышления так же невозможно, как невозможно доказать
ненаучность и алогичность принципа, на котором они строятся и которого придерживаются,
кстати, и некоторые профессиональные языковеды. Суть этого принципа сводится к тому,
что проще доказать родство любых языков, чем убедить в их неродственности.
      Поскольку многие наши ―оппоненты‖, легко расправляющиеся с ―продажной‖ наукой,
в своих утверждениях о непосредственном происхождении чеченцев и/или ингушей от
Адама часто ссылаются на священные книги мусульман, христиан и иудеев, попробуем
проверить эту их ―аргументную базу‖.
      Библейская версия происхождения и смешения языков говорит о том, что ―остановился
ковчег (Ноев – А.Х.) в седьмом месяце, в семнадцатый день месяца, на горах Араратских‖. 95
―И благословил Бог Ноя и сынов его и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте
землю‖ (гл. 9). Расселилось потомство Ноево, от Сима, Хама и Иафета (Яфета)
произошедшее; ―поселения их были от Меши до Сефара, горы восточной‖, говорит Библия о
сынах Симовых – прародителях семитских народов (гл. 10), а потомство Хама и Иафета
расселилось на других землях. ―На всей земле был один язык и одно наречие‖ (гл. 11), но,
осмотрев воздвигаемые двинувшимися с Востока Симовыми потомками в земле Сеннаар
город (Вавилон) и башню в нем, ―сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот
что начали они делать, и не отстанут от того, что задумали делать‖; ―Сойдем же, и смешаем
язык их, так чтобы один не понимал речи другого‖; ―И рассеял их Господь по всей
стране…‖(гл. 11). Симовы потомки, по Библии, стали родоначальниками семитских народов,
―сыны Хамовы‖, в частности потомство его сына Ханаана, поначалу расселились ―от Сидона
к Герару до Газы, отсюда к Содому, Гоморре, Адме и Цевоиму до Лаши‖ (гл. 10) и
рассеялись дальше по земле. Ареал распространения Иафетова потомства в Библии не
очерчен, но, судя по тому, как это понял Н.Я. Марр, они двинулись в сторону Кавказа, Как
бы то ни было, ясно одно: в Библии нет и намека на то, что Бог даровал человеку-1 Адаму
какой-то язык, имеющий свое название, хотя (в главе 2) доводит до него свои заповеди на
каком-то языке, который с рождения (сотворения) своего был понятен первочеловеку. До
вавилонского ―смешения‖, по логике Библии, все люди, рожденные от Адама, от потомков
его, говорили на одном языке (―был один язык и одно наречие‖). Однако, смешав языки, ―так
чтобы один не понимал речи другого‖, Творец лишил людей того единого языка, который их
объединял, и в Библии нет даже намека, что на нем кто-то продолжал говорить, что Господь
оставил его кому-то из потомков Симовых или еще кому-нибудь другому. Но в ней сказано,
что ―один народ‖ и ―один язык‖ перестали существовать после вавилонского столпотворения
и смешения языков. По логике же наших ―исследователей‖, этот единый язык сохранился
(см. у Р.С.Плиева) и сохранились его носители: язык Адама – нахский (или даже чеченский
или ингушский), а следовательно, определена и национальность первочеловека Адама.

                                           46
     Авторы мифов о праязыке и прародителях всего человечества, исповедующие ислам,
могут легко отмести наши ссылки на христианскую Библию. Но Библия, как и Тора, –
Писание, предпосланное Корану, почитание которого (не следование ему) вменено в
обязанность каждому мусульманину: ―Мы уже дали Моисею Писание; во след за ним Мы
велели идти другим посланникам; потом Иисусу, сыну Марии, Мы дали ясныя указания и
укрепили его‖;96 ―Благословен тот, кто ниспослал Фуркан рабу своему для того, чтобы он
был учителем мирам‖ (―Фуркан‖, стих 1); ―Мы уже дали Писание Моисею, и помощником
ему поставили брата его, Аарона, и сказали: идите к этим людям, которые считают наши
знамения ложью! После того мы истребили их полным истреблением. Народ Ноя, когда
своего пророка почел лжецем, Мы потопили его и сделали его для людей знамением‖ (стихи
37-39). Что касается праязыка всего человечества, таких подробностей в Коране мы не
находим, но во всяком случае обнаруживаем места, которые или игнорируют, или намеренно
не хотят видеть наши ―оппоненты‖. В главе 12 ―Иосиф‖ (―Юсуф‖) сказано: ―Вот знамения
ясного Писания. Мы ниспослали его на арабском языке, чтоб вы его понимали‖ (―Юсуф‖,
стихи 1-2). Ни о каком другом языке в Коране не говорится как о языке, на котором говорили
прежде, чем писание было ниспослано через пророка Мухаммеда (а.с.) на Землю. Хотя ясно,
что арабский был в это время только одним из многих языков, на которых говорили люди, и
был наиболее распространенным на территории первоначального распространения ислама.
     Чем же тогда руководствуются наши авторы новейших ―открытий‖ в области
древнейшей истории и истории древних языков?
     В принципе ничем. Просто не считают необходимым утруждать себя сбором и
тщательным анализом фактов и довольствуются несколькими ―очевидными‖ ―фактами‖ и, не
мудрствуя лукаво, делают тот вывод, который им необходим. Некто Ю.Сулейманов (и не
только он) рассуждает, например, так. Адам – имя пророка и прародителя народов по Корану
и имя первочеловека по Библии, а поскольку в чеченском языке адам – это ―человек‖
(причем нейтральное в отношении пола обозначение homo sapiens, почему слово и отнесено
к классу д-д), то, по его логике, Адам – это чеченец. Между тем, адам – из древнееврейского,
означает ―вылепленный из земли; красная земля; краснозем‖, а Адам – календарное имя
библейско-еврейского происхождения. К чеченцам имя пришло через Коран из арабского,
так же, как Иса (Иисус), Муса (Моисей) и т.д. Ева, по логике ―новых лингвистов‖, – это
всего лишь вариант чеченского женского имени Хьава, которое они без туда разлагают на
два компонента – префикс ХЬА- из СХЬА- (―сюда‖) + ВА(Н) – ―давай его (Адама) сюда‖. То,
что в древнееврейском Ева – это ―полагательница жизни; дарующая жизнь‖, видимо, не
имеет значения для новых историков языка. Более того, даже само предположение о
принадлежности слова древнееврейскому языку кажется им кощунственным (хотя еще более
кощунственно этимологизировать Хьава как ―давай сюда Адама‖). Дальше, конечно, как
само по себе разумеющееся, вывод: первочеловек Адам – это чеченец (или ингуш), от него
произошли все народы и от его языка все языки на Земле, а поскольку Адам – один из
пророков, почитаемых в Коране, он мусульманин и ислам ниспослан человечеству через
чеченцев, Отсюда уже некоторыми ―теософами‖ наших дней делается вывод, что чеченцы
исповедуют ислам две тысячи лет (т.е. приняли его на полтысячелетия раньше, чем через
пророка Мухаммеда – а.с. – человечеству был ниспослан Коран). Может быть, этим людям
не приходит в голову, что единобожие было и до ислама и что Коран почитает всех пророков
до Мухаммеда (а. с.), проповедовавших единобожие? Но уж во всяком случае следовало
учесть, что первый человек на Земле (Адам) появился не 2 тысячи лет назад.
     Все более настойчиво навязываемая идея праязыка всего человечества, с которым
отождествляется один из современных нам языков, может быть, не заслуживала бы такого
внимания и отповеди, если бы она не стала проникать в последние годы в программы
научных форумов и на страницы не только обычной прессы, но и научных журналов и
сборников. Сама по себе постановка вопроса кажется вполне нормальной: почему бы, в
самом деле, не быть какому-либо языку первым по времени своего появления (и при этом не

                                            47
обязательно праотцом всех языков), хотя мало верится в перспективу приближения к ответу
на этот вопрос и есть сомнения в необходимости и полезности таких изысканий. Тем не
менее это своего рода проблема, над которой не возбраняется работать любителям и нашим
коллегам, подобно тем, кто столетиями бьются над проблемой всеобщего языка, разработав
уже более 600 его проектов (эсперанто, идо, волапюк, интерлингва, новиаль, окциденталь,
даже Hochdeutsche; и т.п.). Но именно работать – исследовать, находить и анализировать
факты, если таковые будут, со знанием дела, а не отмахиваться от науки и ее методов, от
контрдоводов ученых, выдавая плод своей фантазии и домыслы за эпохальные открытия.
      Кстати, об ―эпохальных открытиях‖. Ни один из ―первооткрывателей‖, понятно, не
ссылается на каких-либо предшественников, делавших подобные ―открытия‖ и
пользовавшихся применительно к другим языкам методами, которые               наши новые
языковеды приписывают себе. Должны разочаровать паралингвистов: они далеко не
первооткрыватели, предшественники у них были, причем не из числа любителей, в свое
время ученые прошли через то, чем занимаются далекие от науки люди сейчас.
      Разделяемый почти всеми ―новыми языковедами‖ принцип, согласно которому каждая
буква или каждый слог в слове обладают собственным значением, сохраняющимся в составе
более сложных, чем ―праслова‖, и, естественно, более поздних слов, восходит по меньшей
мере к XVIII в., хотя паралингвисты и делают вид, что первооткрыватели этого метода – они.
Так, пытающийся обосновать этот метод М. Ибрагимов озаглавил свою книгу – ―Тайна
тысячелетий раскрыта…‖. Этот принцип был впервые выдвинут и применен в конце XVII –
начале XIX в. известным в то время баскологом, баском по происхождению, Педро де
Астарлоа, помогавшим Вильгельму фон Гумбольдту в его путешествии по Стране Басков с
целью изучения культуры и языка этого народа. Педро де Астарлоа в своей ―Апологии‖ (от
греч. apologia ―защита кого-л., чего-л., часто предвзятая; восхваление; заступничество‖)
писал о том, что всякое слово можно разложить на составные элементы, причем с такой
определенностью, что в слове из двух букв (почему не звуков? – А.Х.) первая обозначает
родовое, а вторая – специфическое свойство предмета; или же первая обозначает обладателя,
вторая – обладаемое, содержимое; и т.п. При этом Астарлоа старался не приписывать буквам
произвольные значения, а выводить их в соответствии с артикуляциями первобытного
человека, звуковыми образами, артикуляциями живой и шумами неживой природы и т.д.
Например, o у него означает ―круглое‖, i – ―остро пронзающее‖, u – ―полое‖ и т.п. В
соответствии с этим он выводил, например, баскское ule ―шерсть‖ из u (―полое‖), le
(―зачинщик, инициатор‖), что вместе у него означало ―производитель множества дыр‖
(вероятно, пор, сквозь которые растут волоски шерсти на теле животных и людей). Баскск.
itz ―слово‖ он выводил из i ―проникающий, остро пронзающий‖ и tz ―показатель излишка‖,
вместе – ―излишек проникновенности‖. Увлекшись такими этимологиями, Астарлоа вышел,
конечно, за пределы баскского языка и стал объяснять все топонимы, антропонимы и слова
других лексических групп любых языков с этой систематизированной им по-своему
баскской меркой. Скажем, Назарет у него и его последователя Эрро состоит из na ―плоский‖,
z ―множество‖, ar ―вытянутый, протяженный‖ и локативного слога eta. Естественно,
избегнуть соблазна поставить знак равенства между своим родным баскским и праязыком
всего человечества Астарлоа не удалось. То же самое, но уже в отношении кельтского языка,
попытался проделать Дэвис в своей работе 1804 г. ―Кельтологические исследования о
происхождении, традиции и языке древних британцев‖, в которой он с полной серьезностью
утверждал, что все языки мира происходят от кельтского языка. Несостоятельность и даже
опасность таких построений, создаваемых их авторами, может быть, и с благими
намерениями, была совершенно ясна для Вильгельма фон Гумбольдта, 97 поэтому он и
предостерегал баскологов (исследователей баскского языка) словами, как будто
адресованными нашим современникам – ―новым языковедам‖. Вот что он писал: ― Пока
баскские языковеды не решатся полностью оставить бесплодные попытки, тщетность
которых уже давно признана другими нациями, и не ограничатся изложением сведений о

                                           48
собственном языке, работы их не смогут принести пользу ни их соотечественникам, ни
иностранным исследователям‖. 98 Разница лишь в том, что адресатами гумбольдтовского
обращения были языковеды с достаточно высокой для того времени общелингвистической
подготовкой, внесшие значительный вклад в исследование и описание своих языков.
Поэтому В. фон Гумбольдт счел возможным сказать, что его замечания ―ни в коей мере не
должны и не могут умалить заслуги этих ученых в исследовании своего языка‖. 99 В нашем
случае речь идет, как правило, не об ученых и даже не о специалистах в той области, в
которой они решили попробовать себя в качестве исследователей, речь идет об
элементарном невежестве, возведенном их обладателями в добродетель и выдаваемом за
признак независимости от конъюнктурной на их взгляд науки.
      На фоне множащихся у нас на глазах ―теорий‖ и ―концепций‖ всеобщего праязыка,
создание которых стало чуть ли не долгом представителей каждого народа на этой земле,
чуть ли не идеальной кажется четырехэлементная система, разработанная виднейшим,
несмотря на его заблуждения, языковедом XX в. Н.Я. Марром. Существо этой системы
небесполезно знать тем, кто вступает на путь постижения тайн языка. Элементы А (―сал‖), В
(―бер‖), С (―йон‖), Д (―рош‖), по объяснениям самого Н.Я. Марра, он извлек из племенных
названий: сал – ―сар-мат‖ (превращение Р в Л объяснить, с точки зрения Н.Я. Марра,
несложно); бер – ―и-бер‖; йон – ―ион-яне‖; рош – ―эт-руск‖ (переход от руск к рош тоже не
составило особого труда объяснить). Эти четыре первоэлемента, по Н.Я. Марру,
присутствуют в любом из языков мира, хотя часто в несколько измененном виде, что,
впрочем, для Н.Я. Марра, не привыкшего считаться с формой и не всегда приводившего
доказательства своей правоты, особого значения не имело. Все эти четыре элемента в конце
концов, как известно, были сведены Н.Я. Марром к яфетической теории, согласно которой
все языки мира произошли от языков (вернее, одного, древнего яфетического – от
Яфета/Иафета), распространенных сейчас на Кавказе и являющихся ответвлениями одного
древнего источника – яфетического праязыка. Развитие этой теории Н.Я. Марром и его
последователями, которых в это время было очень много (и которые в большинстве своем
стали ими не по доброй воле), не могло не привести к выделению среди кавказских языков
какого-то одного, и таким прямым потомком яфетического праязыка был в конце концов
объявлен грузинский. Тем самым был осуществлен переход от ―мировой роли кавказских
языков‖ к мировой роли грузин. Разобраться в своих четырех элементах, звучащих, как
магические шаманские заклинания (Сал! Бер! Йон! Рош!), не смог и сам Н.Я. Марр, поэтому
не случайно в ответ на критику отдельных участников Бакинской дискуссии 1932 г., в
частности, на замечание об отсутствии убедительных доказательств, он заявил, будучи
совершенно уверен в своей правоте и непогрешимости: ―Некоторые вещи доказывать нет
необходимости, их можно показывать‖. 100 Понимают ли это сами ―новые языковеды‖ или
нет, осознают ли языковеды истинные, но сегодня мы с вами наблюдаем по существу
возрождение методов, принципов и идей такого порядка, которые, подобно марризму 20-50
гг., надолго могут увести нас от того, чем призваны заниматься теоретики и исследователи
языка, приучить к выдвижению и отстаиванию идей и гипотез, которые достаточно только
―показывать‖. Подобные упражнения не настолько безобидны, как представляется
некоторым нашим коллегам, и наносят они вред (иногда непоправимый) не только науке: за
последние годы в мире возникло немало незатухающих конфликтов и столкновений,
начавшихся с обсуждения языковых проблем на таком уровне.




                                           49
                     ГЛАВА VII.
    ЯЗЫКИ НАРОДОВ КАВКАЗА, НЕ ВХОДЯЩИЕ В СЕМЬЮ ИКЯ,
    И ИБЕРИЙСКО-КАВКАЗСКИЕ ЯЗЫКИ, ПРЕДСТАВЛЕННЫЕ ЗА
                  ПРЕДЕЛАМИ КАВКАЗА.
     При перечислении языков иберийско-кавказской семьи (в главе V) мы не включили в
этот перечень по понятной причине языки многих народов, представленных в регионе
(Северный Кавказ и Закавказье). Не включая носителей этих языков в число автохтонных
народов Кавказа, мы не должны забывать о том, что многие из них ненамного позже
поселились на этой земле и практически вся их писаная и неписаная история связана с
Кавказом. С другой стороны, живя на Кавказе, мы обязаны иметь представление о языках,
                                         50
истории, культуре не только своих ближайших ―родственников‖, но и ближайших соседей,
отдавая должное мудрости отцов, говоривших: ―Когда приходит беда, сосед часто
оказывается ближе брата‖; ―Хороший сосед лучше далеко живущего брата‖.
      ―Гора языков‖ на Кавказе воздвигнута не только из иберийско-кавказских языков, но и
из языков народов, волею судьбы разными путями пришедшими на эту землю. Мы не
включаем в приводимый ниже перечень те языки и народы, которые имеют свою
государственность за пределами Кавказа и которые хорошо известны без всяких
комментариев (русский, украинский, белорусский), но считаем необходимым дать
ориентированную на кавказского читателя информацию о народах и языках пусть не
иберийско-кавказских, но кавказских.
      I. Армянский язык представляет собой в генеалогической классификации отдельную
ветвь индоевропейских языков. Не входит, следовательно, ни в одну группу
индоевропейских языков, хотя раньше – в XIX веке – его включали в иранскую группу.101
Если отбросить измышления параисториков о ―Великой Армении‖ и о праве армян
претендовать на северокавказские и предкавказские территории вплоть до Ростова, а
взглянуть на вещи трезво, то армяне (самоназвание – хай) это народ, издревле проживающий
на кавказской земле (Закавказье). Армяне на Кавказе раньше многих других народов
образовали свое государство (―Великая Армения‖), которое просуществовало с VI в. о н.э. до
IV в. н.э. (в 387 г. н.э. разделено между Персией и Византией). Параллельно существовало
второе армянское государство (―Малая Армения‖), которое входило в Хеттское государство
и позднее в древнюю Персию, но с 322 г. до н.э. до конца II в. до н.э. было самостоятельным
царством. Во втором веке до н.э. Малая Армения вошла во владение сначала Понтийского
государства, затем Рима и в I до н.э. была присоединена к Великой Армении. Армяне имеют
свою древнюю письменность, немного сходную с грузинской, В бывшем СССР проживало
около 5 млн. армян, в мире в настоящее время насчитывается свыше 9 млн. (страны
компактного проживания и наибольшей численности армянской диаспоры – Турция, Иран,
США, Россия и нек. др.). В настоящее время Армения – получившее международное
признание суверенное государство, образовавшееся в результате распада Советского Союза.
По вероисповеданию армяне – христиане. Армяно-григорианская церковь – одна из
древнейших, основана она епископом Григором в 301 г. н.э. В отправлении культовых
обрядов, в основных догмах армяно-григорианская церковь близка к православию, но
придерживается монофизитства, трактующего соединение двух природ во Христе как
поглощение человеческого начала божественным.
      Алфавит для армянского языка, состоящий из 39 букв, создан в начале V в. н.э.
Месропом Мештоцем. Внешними очертаниями букв в целом и их составом армянское
письмо не совпадает ни с какой другой письменностью в мире, хотя наверняка оно имеет
отношение к так называемому ―квадратному письму‖, к которому восходят, например, буквы
еврейского алфавита, использовавшиеся в древнееврейском языке и оставшиеся в
современных еврейских языках (идиш и иврит) практически без изменений. Возводимость
армянского письма к тому же источнику, который был использован и древними евреями,
можно объяснить тем, что Месроп Мештоц, создавая армянское письмо, использовал формы
северно-арамейского письма, а евреи также заимствовали принцип, лежащий в основе
арамейского письма.
      II. Азербайджанский язык относится к огузской 102 группе тюркской семьи языков.
Азербайджанцы (самоназвание – азербайджанлылар, или азерилер) – основное население
Азербайджана (около 6 млн. чел.), но бóльшая часть народа (свыше 10 млн.) проживает в
Иране. Территория проживания азербайджанцев, имеющих свою государственность, –
Закавказье, еще точнее – Юго-Восточное Предкавказье. По одним источникам, предки
современных азербайджанцев расселялись на этой территории с начала I тысячелетия до н.э.
С IX в. до н.э. азербайджанцы имеют свою государственность: древнейшие государства (в
хронологической последовательности) – Мана, Мидия, Атропатена, Кавказская Албания. В

                                            51
этногенезе азербайджанцев принимали участие местные племена (каспии, маннеи, албаны,
кадусии и др.), которые смешались с ираноязычными и тюркоязычными племенами,
вторгавшимися сюда с I тысячелетия до н.э. до конца I тысячелетия н.э. (мидянами,
киммерийцами, скифами, гуннами, огузами, хазарами булгарами и др.). Преобладание среди
этих племен тюрков привело к тому, что в 11-12 вв. н.э. окончательно сформировалась
азербайджанская народность, родственная тюркам. По вероисповеданию азербайджанцы –
мусульмане, главным образом шиитского толка. Древняя письменность – на основе
арабской. В годы советской власти – кириллическая письменность, в настоящее время –
латиница (фактически заимствована латинизированная турецкая письменность).
     III. Кумыкский язык относится к кыпчакской группе 103 тюрскской семьи языков. В
основном кумыки проживают в Республике Дагестан (около 200 тыс.) и в восточных районах
Чеченской Республики, главным образом в нескольких селах Гудермесского района, а также
в восточной части Грозненского (сельского) района (всего приблизительно 25 тыс.). По
вероисповеданию кумыки – мусульмане суннитского толка. Кумыки имеют свою
письменность на основе кириллицы, язык входит в число книжно-письменных литературных
языков Дагестана, на кумыкском языке выходит достаточно много художественной,
публицистической, научной и др. литературы, на нем ведется вещание на радио и
телевидении, выходят газеты и журналы (в основном в Дагестане). При этом, конечно,
кумыкский язык не причисляется к дагестанским языкам. Несмотря на принадлежность к
другой группе, кумыки достаточно хорошо понимают речь тюрков-огузов (азербайджанцев,
турок и т.д.) и могут общаться с ними без переводчиков. Вряд ли можно согласиться с тем,
что кумыкский язык выполнял до XX в. роль языка межнационального общения на
территориях, населяемых дагестанцами, чеченцами и даже отчасти другими
северокавказскими народами, как утверждает во многих своих публикациях Г.-Р.А.-К.
Гусейнов. Вместе с тем нельзя не признать существенную роль кумыкского языка как одного
из средств, использовавшихся разноязычными соседями кумыков (особенно чеченцами и
дагестанцами) при общении друг с другом, а также как источника и посредника при
обогащении словаря вайнахских и дагестанских языков тюркизмами.
     IV. Ногайский язык – язык, на котором говорят ногайцы, живущие в Дагестане,
Ставропольском крае, Карачаево-Черкесии и в Чеченской Республике, расселившись в
полупустынной Ногайской степи, захватывающей часть территорий этих республик и края в
междуречье Терека и Кумы. Ногайцы – потомки основателей средневекового феодального
государства кочевников – Ногайской Орды, которая выделилась из Золотой Орды в конце
XIV – начале XV в., а во второй половине XVI в. распалась на три Орды: Большие Ногаи,
Малые Ногаи и Алтыульскую Орду. Ногайская Орда располагалась на территории к северу
от Каспийского и Аральского морей между Волгой и Иртышом. Центром Ногайской Орды
был г. Сарайчик. Письменность на основе кириллицы, язык относится, как и кумыкский, к
кыпчакской группе тюркской семьи. Численность более 80 тыс.; бóльшая часть проживает в
Дагестане, меньшая – в Чечне, Карачево-Черкесии и Ставропольском крае.
     V. Карачаевский и балкарский языки. Карачаевский язык – язык, на котором
говорят карачаевцы; балкарский язык – язык балкарцев. Из-за вхождения в разные
автономии (карачаевцы – в Карачаево-Черкесскую республику, ранее автономную область в
составе Ставропольского края, балкарцы – в Кабардино-Балкарскую Республику, ранее
АССР) часто называли как самостоятельные карачаевский и балкарский языки, хотя по
существу, по мнению многих языковедов, это один карачаево-балкарский язык.
Карачаевцы (самоназвание карачайлы) – народ в Карачаево-Черкесской Республике (более
110 тыс.), часть которого проживает и в ближних республиках и дальних регионах страны
(примерно 30 тыс.). Балкарцы (самоназвание таулу, а также маллкъарлы – malļqarļ) – народ,
основная часть которого (60 тыс.) проживает в Кабардино-Балкарской Республике, меньшая
часть (от 15 до 20 тыс.) – в ближних и дальних регионах России, в освном в соседних с
Кабардино-Балкарией республиках. И карачаевцы, и балкарцы – мусульмане суннитского

                                           52
толка. Карачаево-балкарский язык относится к кыпчакской группе тюркских языков.
Письменность – на основе кириллицы.
      VI. Осетинский язык – один из двух индоевропейских языков, на которых говорят
кавказцы Северного Кавказа как на родном языке (второй – татский – распространен не
широко и представлен малочисленным народом; о славянских языках здесь речи не идет). На
осетинском языке, относящемся к иранской группе индоевропейских языков, говорит
основное население Республики Северная Осетия-Алания, примерно 300 тыс. чел., где оно
представлено двумя этническими или даже этнорелигиозными группами осетин – иронцами
и дигорцами (иронцы, а также проживающие в Южной Осетии кударцы (или двалы) –
православные христиане, значительная часть дигорцев исповедует ислам). Более 70 тыс.
осетин-кударцев проживают в Южной Осетии – автономии в составе Грузии. Письменность
– на основе кириллицы, общая для всех этнических групп осетин. Большинство жителей
Южной Осетии достаточно свободно владеют обеими формами грузинской речи – устной и
письменнойпрактически все хорошо говорят на русском, следовательно, все они в основном
трехъязычны.
      VII. Татский язык – язык, носители которого проживают в основном в Иране (где их
насчитывают более 300 тыс. чел.). Более 8 тысяч татов (самоназвание – тат) проживают в
Азербайджане, около 7 тысяч – в Республике Дагестан, всего на постсоветском пространстве
– более 18 тыс. До 1990-1991 гг. примерно 1 тыс. татов (―горских евреев‖) компактно
проживали в Ленинском районе г. Грозного, но с началом известных событий в Чеченской
Республике покинули ее. Несмотря на свою малочисленность, в бывшем СССР таты смогли
сохранить свою этническую и языковую самобытность, но в Иране, будучи расселенными
дисперсно (от лат. disperses ―рассеянный, рассыпанный‖), отдельными деревнями к западу и
северу от Тегерана по соседству с персами, они настолько ассимилировались с последними,
что ―выделение их в настоящее время в качестве самостоятельного народа спорно‖. 104
Татский язык относят к иранской группе индоевропейских языков. Распадается на два
диалекта – татско-еврейский и татско-мусульманский. На татско-еврейском говорили
грозненские таты, на нем говорят таты, проживающие в Дагестане, где татский язык входит в
число литературных языков Дагестана (не дагестанских языков). Азербайджанские таты –
носители татско-мусульманского диалекта. В число татов-мусульман, говорящих на этом
диалекте, входят и этнические таты в Иране, хотя владеющих своим родным языком среди
них мало. Татское население в Азербайджане за последние 100 лет сократилось в 10 раз: в
1886 г. в Азербайджане насчитывалось 80 тыс. татов (5% от общей численности населения
1600 тыс. чел.). Это объясняется разными причинами – миграцией, изменением паспортных
данных (многие таты предпочли указывать в паспорте национальность ―азербайджанец‖) и
т.д. В Дагестане таты имеют свою письменность на основе кириллицы. Таты-христиане
(монофиситы), выделявшиеся в прошлом как третья группа татов, уже не проявляют себя как
самостоятельная этническая группа.
      VIII. Талышский язык – бытовой язык этнических талышей (самоназвание талуш),
проживающих на юго-востоке Азербайджана (другая, более многочисленная этническая
группа талышей расселяется на соседних с Азербайджаном территориях Ирана). Точную и
даже приблизительную численность талышей указать не представляется возможным, так как
с 1897 г. в Азербайджане сохраняется практика определения национальности по языку,
который жители называют родным. Талыши практически слились с окружающим
азербайджанским населением, к которому близки по культуре и быту. Литературным языком
для себя талыши считают азербайджанский, а в быту сохраняют талышский язык,
относящийся к иранской группе индоевропейских языков.
      IX. Курдский язык – язык курдской нации (иранская группа индоевропейских
языков). Носители курдского языка проживают в основном в Закавказье (Армения, Грузия),
причем в Армении – более половины всех курдов (самоназвание – курмандис),
расселявшихся в бывшем СССР (более 70 тыс.), другая часть – от 50 до 60 тыс., – в основном

                                           53
в Грузии. Кроме Грузии, небольшими этническими группами проживает в Азербайджане, в
северокавказских республиках, в Средней Азии и Казахстане. Курды в бывшем СССР – лишь
малая часть этой нации (не более 5-7% от общей численности в мире). В основном курды
расселены в Турции, Иране, Ираке, Сирии и некоторых других странах, где их общая
численность достигает, по разным оценкам, 15-25 млн.чел.: 40% – в Турции, более 30% – в
Иране, до 25% – в Ираке, 5% – в Сирии. На территории бывшего СССР значительная часть
курдов оказалась в результате массового переселения в Закавказье из Турецкого Курдистана
во второй половине XIX – начале XX в. Письменность имеют иракские курды (на основе
арабской графики) и ―советские‖ курды – на основе кириллицы.
     X. Айсорский язык (или новосирийский), относящийся к семитской ветви семито-
хамитской семьи языков, – язык, на котором говорят айсоры, или ассирийцы (самоназвание
атураш) – народ, лишенный своей государственности еще в 605 г. до н.э. У ассирийцев было
свое могущественное государство в Северном Двуречье (на территории современного
Ирака), которое просуществовало почти тысячелетие, но в 605 г. до н.э. это государство
было уничтожено Мидией и Вавилонией. В настоящее время в мире насчитывается
примерно 400 тыс. ассирийцев. В основном ассирийцы живут в Ираке – боле 120 тыс. В
Иране их около 100 тыс., в Турции – примерно 70 тыс., в Сирии – более 30 тыс. На
территории бывшего СССР – всего более 25 тыс., из них примерно 6,5 тыс в Армении и 5,5
тыс в Грузии. В древности ассирийцы имели клинописную письменность, сейчас имеют
письменность на основе сирийского алфавита, но пользуются ею в основном только
ближневосточные айсоры.
     Отдельного объяснения требует баскский язык – язык, на котором говорят баски
(самоназвание эускалдунак). Это народ, бόльшая часть которого (около 1 млн. чел.)
проживает в Испании, в западной части пиренейского полуострова, по обоим склонам
Кентабрийских гор и по южному побережью Бискайского залива. Баски составляют
большинство населения в двух провинциях Испании (Бискайя и Гипускоа) и довольно
значительную часть населения еще двух провинций – Алава и Наварра. По мнению многих
исследователей, баски ведут свое происхождение от древнеиберийского племени васконов,
которое, в отличие от других народов Пиренейского полуострова, в годы римского
владычества не подверглось романизации, а в период арабских завоеваний сумело отстоять
свою независимость. Именно поэтому баскам удалось сохранить свой язык и свое
этнокультурное своеобразие. Сейчас за пределами Испании проживает, по разным оценкам,
от 300 до 550 тыс. басков, в том числе во Франции примерно 120 тыс, и в Латинской
Америке – до 250 тыс. (здесь это потомки переселенцев первой половины XVII в., но по
большей части – потомки эмигрантов второй половины XIX в.). На территории бывшего
СССР и в том числе на Кавказе баски не проживают; нет также свидетельств, что они здесь
были в обозримом историческом прошлом. Тем не менее происхождение басков и их языка
связывают не только с финно-угорской, семито-хамитской и другими семьями языков, но и с
иберийско-кавказской, в частности и особенно с ее картвельской группой. Грузинские
исследователи-баскологи единодушны в том, что баскский язык родственен картвельским и
у басков и грузин одни исторические корни. Разногласия между грузинскими баскологами
возникают лишь в вопросе о том, кто откуда мигрировал – баски из Грузии или предки
современных грузин с общей с басками территории на Пиренеях в Грузию. Показательно,
что А.С.Чикобава не включал баскский язык в иберийско-кавказскую семью, – видимо,
потому, что ―дать генетическую классификацию языков немыслимо, пока не уяснена их
история‖. 105 По этой причине А.С.Чикобава вообще не рассматривал баскский язык и
некоторые другие языки в самой генеалогической классификации с точки зрения
принадлежности к той или иной языковой семье, хотя в одной из сносок 106 не исключал
возможности причисления баскского языка к иберийско-кавказским. Большинство же
языковедов считает баскский язык (эускара; эвскара) изолированным, занимающим особое
место в лингвистической классификации, чем, видимо придется ограничиваться до тех пор,

                                          54
пока не будут получены более убедительные, чем сейчас, доказательства принадлежности
баскского языка к той или иной языковой семье. Нам трудно судить о генетическом родстве
(или отсутствии такового) баскского языка с картвельскими, но нельзя не согласиться с
серьезностью исследований, в которых выявлены сходные элементы в лексике, фонетике и
грамматике этих языков. 107 Вопрос, видимо, остается открытым.
      Говоря о языках народов Кавказа, нельзя не выделить этнические группы и народы,
которые этногенетически и глоттогенетически являются кавказскими, но в настоящее время
в структуре населения Кавказа не представлены, и те этнические группы, которые не
являются в языковом отношении самостоятельными.
      К числу кавказских языков, носители которых представлены только или в основном за
пределами Кавказа, относится убыхский язык (адыгская подгруппа абхазско-адыгских
языков). Убыхи – один из адыгских народов, который после окончания Кавказской войны в
1864 г. полностью переселился в Турцию, а в эмиграции, несмотря на ассимиляторскую
политику турецкого правительства, сохранил свой язык и культуру. Точная и даже
примерная численность убыхов в Турции этнодемографическими и статистическими
источниками не указывается, убыхи называются в числе ―других и неизвестных‖, а
приблизительная численность последних составляет 35 тыс. чел. Включение убыхского
языка в адыгскую группу не бесспорно. По мнению Г.А. Климова, ссылающегося в свою
очередь на М.А. Кумахова и А.К. Шагирова, вопрос о принадлежности убыхского языка к
одной из двух подгрупп абхазско-адыгских языков до конца еще не выяснен. Не может
однозначно определить это и Г.А. Климов: ―Промежуточную позицию занимает между
обеими подгруппами убыхский язык, в целом, по-видимому, скорее примыкающий к
адыгским языкам‖. 108 Говоря о сохранении убыхами своего языка и культуры, мы имели в
виду, что его еще рано относить к вымершим, хотя уже называют ―почти вымершим‖. В
Турции убыхи в значительной степени ассимилировались с турецким населением и в своем
подавляющем большинстве не владеют родным языком. Однако переселенцы в Сирию
(большую часть убыхов и других кавказцев османское правительство после русско-турецкой
войны 1877-1878 гг. переселило в Сирию в качестве военных колонистов) имели более
благоприятные, чем в Турции, условия для сохранения своей самобытности, хотя и здесь
число говорящих на своем родном языке невелико.
      Относящийся к картвельским язык лазов (чанский язык) мы включили в число
иберийско-кавказских в составе картвельской группы, но необходимо учитывать, что
носители этого языка проживают в Турции (вилайеты Трабзон, Ризе, Артвин вдоль
побережья Черного моря). Лазы практически не представлены во внутренней Грузии, лишь
незначительная часть лазов проживает в сопредельной с турецким Лазистаном территории
Грузии (около 50 тыс жителей-лазов в Турции и от 5 до 10 тыс. в самой Грузии, в Аджарии).
В вопросе о языковой самостоятельности или несамостоятельности лазов языковеды еще не
пришли к однозначному решению. Одни объединяют лазский язык в один язык с
мегрельским (занским, или мегрельско-чанским), другие выделяют его как самостоятельный
язык.
      С другой стороны, на Кавказе представлена этническая группа грузин – аджарцы
(аджарели; ачара), имеющая свою автономию в составе Грузии (бывшая Аджарская АССР,
столица – Батуми). Этническая группа аджарцев сформировалась в результате
трехсотлетнего владычества в Аджарии турок-сельджуков (с XVII в. по 1878 г.). В период
турецкого владычества аджарцы переняли от турок ислам (сейчас практически все аджарцы
– христиане). Часть аджарцев проживает в Турции, причем раньше это была довольно
значительная этническая группа, расселявшаяся в северо-восточных районах Турции в
бассейнах рек Чорох и Верхняя Кура, затем насильственно высланная во внутренние
вилайеты страны. Политика отуречивания, проводившаяся в Турции и продолжающаяся
доныне, привела к тому, что аджарцы, как и другие национальные меньшинства, были
ассимилированы и утратили свой родной язык – грузинский. Грузинские аджарцы в

                                           55
настоящее время никакого турецкого влияния не испытывают и сохраняют некоторую
этническую самобытность, но ни в прошлом, ни сейчас они не были и не являются
самостоятельным народом, в частности, они не имели своего языка. Все аджарцы говорят на
грузинском языке – на его аджарском диалекте.
     В рассуждениях и выводах, касающихся истории языков и народов Кавказа,
необходима предельная осторожность. Особенно неуместны здесь попытки деления народов
на ―пришлых‖ и ―коренных‖, ―своих‖ и ―чужих‖. Наиболее приемлемым, на наш взгляд,
является применение определения ―кавказские‖ ко всем народам, бόльшая часть
представителей которых давно расселена на Кавказе (эти народы были здесь по крайней мере
уже в средние века), к народам, которые не имели своих государственных образований за
пределами Кавказа, а также к народам, переселившимся в обозримом историческом прошлом
на другие территории по тем или иным причинам. По этой причине к кавказским народам
будет правильно относить осетин, кумыков, карачаевцев, балкарцев, ногайцев, армян,
азербайджанцев, – те народы, некоторые из которых имели на Кавказе свои государства еще
до нашей эры (армяне и азербайджанцы, например). Насколько правомерно говорить о них
как об автохтонных народах Кавказа, судить историкам, но если учесть, что и традиционно
определяемые в качестве автохтонных народы Кавказа в конечном счете являются
переселенцами с других территорий, пусть и более ранними, то вряд ли есть основания
отказывать в автохтонности армянам и азербайджанцам. С другой стороны, сами территории
расселения армян и азербайджанцев у многих авторов определяются как Предкавказье, т.е не
причисляются к собственно Кавказу. Определенные основания для этого есть, поскольку
географическое положение этих двух государств, особенно Азербайджана, определяемое
сами географами как Закавказье, провоцирует именно к такому выводу. Азербайджан,
например, находится и восточнее, и южнее Главного Кавказского хребта, чем Грузия и
Армения, поэтому оспаривать условность его причисления к кавказским государствам
трудно. Тем не менее общепринятым является определение границ Кавказа между Черным,
Азовским и Каспийским морями, делении е его на Большой Кавказ, Предкавказье,
Закавказье, следовательно, географически, а с учетом древности этих этносов на территории
нынешнего проживания и этноисторически армянский и азербайджанский народы (не языки)
являются безусловно кавказскими. Появившиеся или сформировавшиеся на Кавказе в
средние века народы (осетины, кумыки и др.) должны быть также определены как
кавказские, но понятие автохтонности здесь вряд ли применимо. Наконец, мы безусловно
относим к кавказским народам лазов и убыхов – не по месту проживания, а по месту
происхождения и по этноязыковым признакам.




                        ГЛАВА VIII.
             ПРОБЛЕМЫ СТРУКТУРНО-ТИПОЛОГИЧЕСКОЙ
                                           56
       КЛАССИФИКАЦИИ ИБЕРИЙСКО-КАВКАЗСКИХ ЯЗЫКОВ
     Общеизвестно, что наиболее достоверно родство языков устанавливается разработкой
глоттогенеза каждого из них и что всякие иные методы здесь являются второстепенными. В
свою очередь результаты сравнительно-исторического изучения языков важны для
разработки этногенеза народов и их этногенетических связей и первостепенно важны для тех
народов, у которых нет своей писаной истории, а таковыми являются почти все иберийско-
кавказские народы. В каком-то смысле исследователи иберийско-кавказских языков и
истории народов Кавказа до сих пор не могут выбраться из замкнутого круга. С одной
стороны, нет письменных памятников для достоверного и полнообъемного изучения истории
языка, вследствие чего язык ―представляет как исторический источник лишь ограниченную
ценность‖. 109 И в то же время нет (или их слишком мало) надежных этногенетических
данных, поскольку их нельзя почерпнуть из разработанного глоттогенеза, вполне
убедительного лишь в том случае, если он исходит из письменных источников. Исходя из
этого, мы, оставаясь при этом в числе тех, кто разделяет точку зрения о генетическом
родстве иберийско-кавказских языков и народов – носителей этих языков, не можем
игнорировать тот факт, что разработанные до сегодняшнего дня глоттогенез языков и
этногенез народов Кавказа в достаточно высокой степени импликационны, а значит,
импликационна и сама концепция их языкового и этнического родства и единства. Еще раз
уточним, что это не отрицание, не попытка подвергнуть сомнению данную концепцию, а
признание очевидного факта все еще недостаточной ее убедительности.
     В том, что ―сравнительно-исторические штудии‖ на иберийско-кавказском языковом
материале должны быть признаны импликационными, нет ничего удивительного. Не
абсолютно достоверны даже сведения об истории языков, полученные на конкретном
источниковом материале и более тщательном и более полном историческом анализе, чем
сведения об истории языков и народов Кавказа. ―Для того чтобы описать историю языка во
всех подробностях, следуя за течением времени (т.е. провести проспективный анализ,
―направленный по течению времени‖ – А.Х.), нужно было бы наблюдать бесчисленное
множество фотографий языка, снятых в каждый момент его существования. Между тем это
условие никогда не может быть выполнено; романисты, например, преимущество которых
состоит в том, что они обладают внушительным числом документов, относящихся к
длинному ряду веков, ежеминутно убеждаются в огромных пробелах в их документации‖. 110
В этом случае, отмечает Фердинанд де Соссюр, приходится отказываться на время
отступаться от проспективного метода и обращаться к ретроспективному, тоже
диахронному, и выяснять, какая форма более древняя, какая из двух форм могла породить
другую. Если такие сложности есть у индоевропеистов-компаративистов, то что говорить о
возможностях применения диахронного анализа к иберийско-кавказским языкам, особенно
северокавказским, если здесь минимальны источники для обеих ―перспектив‖ – и
ретроспективной, и проспективной.
     Для языков народов Кавказа, которые в своем подавляющем большинстве до недавнего
времени были бесписьменными, а отдельные из них (в основном дагестанские, остаются
бесписьменными до сих пор) важнейшим источником данных для установления глоттогенеза
являются данные диалектологии, в разной степени разработанные исследователями этих
языков. В этой связи даже считают, что ―диалектология и есть, собственно говоря, история
языка, переложенная на географическую карту‖. 111 Однако, во-первых, диалекты некоторых
иберийско-кавказских языков до сих пор изучены слабо (например, диалекты чеченского
языка исследованы далеко не все и тем более не сравнены между собой в достаточной мере).
Во-вторых, если можно говорить о глоттогенезе одного языка, сравнив между собой его
диалекты и строя на этой основе предположения о более древнем состоянии языка, чем то,
которое известно нам (а сравнение это безусловно синхронное, хотя и нацеленное на
диахронические выводы и построенное на более ―консервативном‖ в смысле сохранения
старых и древних форм материале), то почему нельзя строить глоттогенез отдельных групп
                                          57
иберийско-кавказских языков или их всех, дополнив компаративистский подход синхронно-
типологическим сравнением этих языков с тем, чтобы обнаружить такие факты сходства,
которые вряд ли могут оказаться случайными и могут быть, скорее всего, следствием
древних связей данных языков и их носителей. Если в основе иберийско-кавказских языков
предположительно один пракавказский язык, то, может быть, к самим этим языкам можно
подходить (конечно, не буквально) как к ―диалектам‖, подвергшимся в течение более
длительного времени, чем это было с диалектами современных языков, значительной
дивергенции. Тем более, что по существу иберийско-кавказские языки были объединены в
одну семью именно синхронным сравнением и именно на синхронно-типологических
обобщениях строятся наши аргументы при отстаивании их генетического родства. Точно так
же, как отрицание этого родства и выделение ―картвельской‖, ―абхазско-адыгской‖ и
―нахско-дагестанской‖ семей языков у отдельных авторов обосновывается в конце концов
теми различиями, которые устанавливаются сравнением современных языков. Речь,
следовательно, идет лишь о том, чтобы признать очевидное: как отстаивание, так и
отрицание генетического родства иберийско-кавказских языков будут сомнительными до тех
пор, пока будут опираться только на скромные результаты их сравнительно-исторического
изучения, весьма несовершенного не только с нашей точки зрения 112 и весьма
ограниченного в возможностях своего совершенствования независимо от нашей активности
в продолжении подобных изысканий. Предостережение Г.А. Климова от того, чтобы
пытаться подменить общепринятый в компаративистике метод выявления системных
соотношений в материале критерием сходства в структуре сравниваемых языков, мы здесь
учитываем. Вместе с тем учитываем и то, что признает сам Г.А. Климов: ―Структурно-
сопоставительные штудии…способны определить возможный ориентир для последующего
сравнительно-исторического исследования‖. 113 Не подвергая сомнению первостепенность
―сравнительно-исторических штудий‖ и осознавая, что ―обоснования родства всех групп
кавказских языков можно ожидать лишь на том пути, на котором приводятся строгие
доказательства их внутригруппового генетического единства‖, 114 мы предлагаем
использовать возможности синхронного сопоставления как вспомогательного метода,
который позволяет ―определить возможный ориентир‖ для сравнительно-исторических
исследований. Такие исследования, без всякого сомнения, должны быть продолжены и
активизированы, но вряд ли есть смысл занимать слишком категоричную позицию в вопросе
о полезности и уместности использования иных методов и подходов к анализу языкового
материала, кроме сравнительно-исторического в его ―каноническом‖ понимании, которая
характерна для целого ряда исследователей, особенно представителей московской школы
лингвистического кавказоведения.
     О сложном взаимоотношении синхронно-типологического и сравнительно-
исторического методов и подходов и трудности их совмещения в анализе материала
известно всем, кому приходилось сталкиваться с этой проблемой в своих исследованиях. Мы
придерживаемся в данном вопросе сформулированного Г. Паулем понимания соотношения
синхронного и исторического изучения языков в его следующем изложении: ―То, что
понимают под неисторическим и все же научным рассмотрением языка, есть по сути дела
также историческое, но не совершенное изучение языка – несовершенное отчасти по вине
исследователя, отчасти же в силу особенностей изучаемого материала. Как только
исследователь переступает за пределы простой констатации единичных фактов, как только
он делает попытку уловить связь между явлениями и понять их, так сразу же начинается
область истории, хотя, быть может, он и не отдает себе ясного отчета в этом. Научное
оперирование материалом возможно, конечно, не только тогда, когда перед нами различные
ступени развития одного языка, но и тогда, когда материал дан в виде ряда сосуществующих
фактов. Всего благоприятнее дело обстоит, если нам при этом известны некоторые
родственные языки или диалекты. Тогда задачей науки является не только констатация
взаимных соответствий в родственных языках или диалектах, но и по возможности

                                          58
реконструкция исходных форм и значений на основе засвидетельствованных данных. Тем
самым сравнительное изучение языков явно превращается в историческое‖. 115
       Сравнительно-типологические исследования в лингвистическом кавказоведении
проводились всегда, хотя не в том объеме, который был при этом необходим, и без должной
системности, которая позволила бы не только установить некоторые внутригрупповые и
межгрупповые сходства и различия, но и определить системные соотношения на всех
уровнях языка. В результате у нас сегодня нет полной картины сходства и различий
иберийско-кавказских языков на всех уровнях языковой системы. Тем не менее,
определенные результаты в этом направлении за многие годы изучения иберийско-
кавказских языков достигнуты. Сравнивая между собой различные языки, традиционно
относимые к иберийско-кавказским, исследователи выявили целый ряд своего рода
универсалий – в первую очередь фонетических и грамматических черт, общих для всех
иберийско-кавказских языков или, во всяком случае, для большинства этих языков.
       I. В фонетике к подобным универсалиям относят такой общий для всех иберийско-
кавказских языков признак, как простота вокализма (системы гласных) и сложность
консонантизма (системы согласных). Имеется в виду фонетическая общность
соответствующих языков в их прошлом, и это признается как аксиома, хотя состав гласных и
согласных звуков пракавказского языка-основы вряд ли можно считать выявленным до
конца. Иллюстрируется эта общекавказская ―универсалия‖ ссылками на состав звуков
иберийско-кавказских языков в их современном состоянии. При этом приходится признавать,
что и количество, и качество звуков в этих языках не одинаковы даже в пределах одной
группы, не говоря о результатах межгрупповых сравнений, в связи с чем подобное
обобщение представляется не совсем корректным. Так, в агульском языке, как и в
лезгинской подгруппе в целом, всего 5 гласных фонем (i,e,a,u,ü), причем в нем нет [o].
Такова же система гласных в близкородственных агульскому табасаранском и лезгинском
языках. 116 При этом звуковая система табасаранского, агульского, лезгинского языков
сложнее по сравнению с другими дагестанскими языками, отнюдь не характеризующимися
простотой фонетического строя, лишь некоторые из них в основном соответствуют в сфере
вокализма лезгинским языкам. В аварском языке, например, 4 гласные фонемы (с учетом о),
но в нем нет [ü]. В то же время в андийском языке его исследователи выделяют до 19
гласных фонем. С другой стороны, в табасаранском языке ―наличие …
дентолабиализованных звуков делает систему согласных более сложной сравнительно с
системами близко родственных дагестанских языков‖. 117 Общее число согласных в
табасаранском языке – 55 118 (в агульском 52 119). Дентолабиализованные согласные в
агульском языке тоже есть, но только в речи двух аулов кошанского говора. 120
       Внутригрупповые сравнения представляют интерес с точки зрения структурной
типологии, но в значительной большей степени нас должны интересовать данные,
получаемые путем сопоставления языков, относящихся к разным группам. Межгрупповые
сравнения, проведенные разными авторами, дают уже такие факты: в грузинском языке
выделяется 5 гласных фонем, в абхазском всего 2, но некоторые авторы выделяют и 4 (a, i, u,
e); в чеченском языке 6; и т.д. 121 В системе консонантизма число согласных колеблется от 30
(в грузинском языке) до 80 (в убыхском). То есть в целом постулируемый признак простоты
вокализма и сложности консонантизма в иберийско-кавказских языках подтверждается
(особый случай – андийский язык с его 19 гласными фонемами), но в то же время состав
фонем в иберийско-кавказских языках настолько неоднороден, что абсолютизировать этот
признак нет оснований.
       Сложность и своеобразие консонантизма в иберийско-кавказских языках объясняются
главным образом наличием в них специфических согласных звуков – абруптивных
надгортанных (смычно-гортанных) дентолабиализованных согласных типа табасаранских ž˚,
š˚ , ç˚ и т.д., которые наблюдаются в целом ряде иберийско-кавказских языков. Полного
совпадения в системе согласных нет не только в целом в иберийско-кавказских языках, но и

                                            59
в границах их традиционных групп. Так, в лезгинском языке отсутствуют геминированные
абруптивы и неабруптивные смычные согласные, свойственные авароандоцезской
подгруппе. 122 Определенные различия наблюдаются и в близкородственных кабардино-
черкесском и адыгейском языках: адыгейскому языку характерны, например, мягкие и
твердые шипящие спиранты, тогда как в кабардино-черкесском есть только мягкие. 123 В
чеченском языке нет звука [ф], характерного для ингушского языка, но в остальном
чеченская и ингушская консонантная системы полностью совпадают по составу согласных
звуков. Общностью же всех иберийско-кавказских языков считается наличие в них во всех
абруптивных согласных     , č q,̣ (q̣ нет в адыгейском). Вероятно, только об
                          p, t, k, c,
этой общности как изоглоссной и можно говорить, поскольку вокальные и консонантные
системы по степени их простоты и сложности в иберийско-кавказских языках достаточно
сильно различаются.
     II. В области морфологии общим признаком иберийско-кавказских языков, относимым
к признакам архетипным, считают агглютинативность. Однако вряд ли эти языки (во
всяком случае, их большинство) являются или даже являлись в прошлом последовательно и
исключительно агглютинативными. Наряду с выраженными признаками агглютинации в
иберийско-кавказских языках, например, в нахских, отчетливо проявляется флективная
тенденция. Кроме того, агглютинации не свойственна внутренняя флексия, обычная для
нахских и других иберийско-кавказских языков. 124
     Более убедительной морфологической изоглоссой считается наличие в большинстве
(но не во всех) иберийско-кавказских языков категории грамматических классов:
―Являясь самой древней категорией, грамматическая категория класса пронизывает всю
морфологическую систему иберийско-кавказских языков‖. 125 Однако тем же авторам
приходится признать, что классы не имеют адыгейский, кабардино-черкесский, убыхский
языки (т.е. вся адыгская подгруппа), ни один из картвельских языков, а в тех языках, где
классы есть, они в своем количестве и в своих проявлениях ведут себя по-разному. Ссылки
на ―былое наличие‖ классов в картвельских и других языках для структурной типологии не
представляют особой ценности, поскольку, во-первых, они основываются на данных
синхронного сравнения, во-вторых, для структурной типологии состояние языка в
отдаленном историческом прошлом не всегда имеет решающее значение. Соглашаясь с
мнением о глубокой древности префиксального – классного – типа спряжения глагола, Г.А.
Климов вместе с тем отмечал, что сейчас префиксально-классное спряжение объединяет в
один морфологический тип только нахско-дагестанские языки. 126 Архетипность классов,
может быть, действительно трудно оспаривать, но замена префиксально-классного
спряжения на префиксально-личное практически во всех других языках, кроме нахско-
дагестанских, если таковое действительно имело место в прошлом, вызывает некоторое
недоумение: как могло случиться, что утеря классного спряжения коснулась в принципе
только строго определенных групп иберийско-кавказских языков и среди нахско-
дагестанских языков затронула только лезгинские (но не все) языки, в которых самой замены
классного спряжения на личное не произошло и в их современном состоянии нет ни личного,
ни классного спряжения? Этот факт мог бы заставить усомниться в архетипности классов, а
может быть, и в родстве и единстве иберийско-кавказских языков, если бы мы придавали
наличию грамматических классов такое значение, какое ему придают некоторые авторы.
Некоторую ясность в этот вопрос вносит обобщение А.С. Чикобава, по мнению которого
―три основных типа спряжения глагола в иберийско-кавказских языках образуют
последовательные ступени эволюции спряжения глагола в этих языках‖. 127 В качестве
доказательства А.С. Чикобава сослался на дагестанские языки, в которых представлены все
три типа спряжения глагола – классное (в аварско-андийских языках), классно-личное (в
лакском, даргинском, табасаранском), личное (в удинском). При этом ―достойно внимания,
что из этих дагестанских языков личные формы (субъектно-объектные) большое развитие
получили в табасаранском языке, где система грамматических классов наиболее расшатана‖.

                                           60
128
   Но это, однако, то, что мы видим в современных языках, причем лишь в нахских и
дагестанских, многими до сих пор объединяемых в одну группу, в том числе и Г.А.
Климовым. А для того, чтобы отнести грамматические классы к числу архетипных для всех
иберийско-кавказских языков, необходимо, чтобы их присутствие было обнаружено в
прошлом и других языков (картвельских, абхазско-адыгских. Здесь и приходят на помощь
выделяемые разными исследователями в разных языках, в том числе тех, которые
характеризуются отсутствием классного спряжения, окаменелые классные показатели в
именных основах. В грузинском языке их выделил, например, И.А. Джавахишвили, в
адыгских – Г.В. Рогава, в лезгинском – У.А. Мейланова, Б.Б. Талибов, М.М. Гаджиев, в
агульском – Р.М. Шаумян, А.А. Магометов; и т.д. А поскольку ―следы классного спряжения
могут быть обнаружены в языках с личным спряжением‖, 129 то грамматические классы
могут быть отнесены к общекавказскому морфологическому типу в историко-сравнительном
плане и к нахско-дагестанскому морфологическому типу – в плане синхронно-
типологическом. При этом желательно отказаться от обобщений типа ―грамматическая
категория класса пронизывает всю морфологическую систему иберийско-кавказских
языков‖, явно имеющих в виду современное состояние этих языков.
     Морфологическим признаком большинства иберийско-кавказских языков считается
также наличие эргатива и отсутствие аккузатива в именном склонении. Действительно,
в целом падежные системы иберийско-кавказских языков в этом отношении однотипны (но
не одинаковы совершенно) и характеризуются к тому же многочисленностью падежных
форм. Вместе с тем, несмотря на наличие эргатива, иберийско-кавказские характеризуются
достаточно существенными различиями в системе склонения имен. Показательны в этом
отношении, например, данные лезгинских языков, в которых имя склоняется по принципу
двух основ: именительный – в основе образования эргатива, эргатив – в основе образования
всех других падежей. Например, в агульском языке:
              Именительный           gaga ―отец‖
              Эргативный             gaga-di ―отец/отцом‖
              Родительный            gaga-di-n ―отца‖
              Дательный              gaga-di-s ―отцу‖
              Локативный             gaga-di-q ―позади отца/за отцом‖
              Исходный               gaga-di-q-as ―сзади отца‖
              Направительный          gaga-di-q-di ―за отца‖
     Для сравнения: в чеченском языке ―двуоснόвного склонения‖ нет, каждый падеж
получает свою флексию, но агглютинативная тенденция наблюдается и здесь.
     С другой стороны, сами функции падежей не одинаковы в иберийско-кавказских
языках. Так, в чеченском языке именительный падеж не может быть субъектом переходного
глагола, в грузинском же языке это субъект переходного глагола в I-ой серии времен. В
―эргативных‖ иберийско-кавказских языках эргатив не должен быть субъектом
непереходного глагола, но, по утверждениям изучавших его исследователей, по всей
вероятности ошибочным, в бацбийском языке возможно и это: употребление
грамматического подлежащего в эргативе при глаголах, не имеющих выраженных признаков
переходности и семантически непереходных, в предложениях без самостоятельного
оформленного объекта (например, Ас вуйтIас «Я иду», где в «аффиксе эргатива» в структуре
глагола мы видим, однако, скрытый объект – см. об этом ниже).
     III. В области синтаксиса объединяющим признаком для иберийско-кавказских языков
являются, прежде всего, эргативный строй (построение переходного типа предложения по
эргативному принципу) и обусловленный им словопорядок SOV, точнее – SOP, хотя здесь
обнаруживается достаточно много различий между иберийско-кавказскими языками. В
частности, эргативная конструкция во всех языках (во всяком случае, в тех, в которых она
последовательно оформлена) обязательно переходная, однако в бацбийском языке, по
разделяемому всеми исследователями этого языка мнению, это общее правило нарушено:

                                          61
эргативно построенными являются якобы как переходная, так и непереходная конструкции,
причем одно и то же по содержанию и составу лексических компонентов предложение
может быть построено как непереходное и номинативное, и эргативное: ср. So vāγo ―Я иду‖ и
его эргативный «дублет», как в этом уверены многие авторы, – As vāγos ―Я иду‖. 130
      Все сказанное о структурно-типологических соответствиях и различиях между
иберийско-кавказскими языками наводит на мысль о том, что у Г. Деетерса были какие-то
основания считать картвельские и северокавказские языки достаточно близкими
типологически, хотя даже такой определенности нет в вопросе об их генетическом родстве.
Но еще больше оснований думать, что слова ―типологически‖ и ―генетически‖ у Г. Деетерса
могли бы и поменяться местами. В структурном отношении современные иберийско-
кавказские языки не так уж однотипны, как представляется на первый поверхностный
взгляд. Типологам еще предстоит хорошо потрудиться, чтобы определить действительно
общие для этих языков признаки, которые позволили бы объединить их не только в один
морфологический тип, определяемый характером словоизменения и – частично –
словообразования, но и в структурный тип в настолько широком понимании этого термина,
какой окажется возможным в результате установления соответствий на фонетическом,
морфологическом и синтаксическом уровне.
      Возможна ли такая структурно-типологическая классификация иберийско-кавказских
языков – с установлением их места в общей структурной классификации языков мира и
определением подтипов внутри самих иберийско-кавказских языков – по определению?
      Если пытаться строить типологию иберийско-кавказских языков на основе только
индуктивного метода, все еще определяющего в иберийско-кавказском языкознании, то вряд
ли такая структурно-типологическая классификация вообще будет когда-нибудь создана.
Тем более что до сих пор языковеды пытаются найти такое универсальное свойство
(категорию, структуру), которое позволило бы объединить в один структурный тип все
иберийско-кавказские языки. Малоперспективность строго индуктивной процедуры в
структурной классификации языков была достаточно убедительно показана Л. Ельмслевом.
Так как понятия, полученные способом перехода от сегмента к классу (а не наоборот), не
являются общими и поэтому не могут быть вынесены за пределы одного конкретного языка,
то и сама индукция не может нам дать достоверных фактов для построения типологии
языков. 131 Однако Л. Ельмслев, исходя из малоэффективности поиска универсальных
языковых категорий индуктивным путем, склоняется к принципиальному отказу от попыток
построения системы таких универсалий. В этой связи С.К. Шаумян обоснованно возражает
против такого подхода: ―Если индуктивные методы оказываются малоэффективными при
построении типологии языков, то это не должно служить основанием для отказа от
типологии языков…‖, 132 поскольку есть еще другой путь – дедукция, а конкретно –
гипотетико-дедуктивный метод, предложенный С.К. Шаумяном и впоследствии
примененный многими языковедами, в том числе и нами в одной из работ, связанных с
обще- и типологически универсальными свойствами чеченского простого предложения.
Гипотетико-дедуктивный метод не снимает полностью проблемы импликационности наших
построений и классификаций, но дает возможность строить классификацию по признаку
разных способов и вариантов реализации одной и той же по принципу своей организации
структуры, категории в разных языках. Думаем, что такой подход позволить нам построить
и структурную классификацию иберийско-кавказских языков.
      Взяв за основу гипотетико-дедуктивный метод, мы не имеем в виду, что в структурной
классификации иберийско-кавказских или иных языков можно ограничиваться одной только
чистой дедукцией, Полагаем, что здесь уместно разумное сочетание дедуктивного и
индуктивного методов при ведущем положении первого, поскольку ―оба метода дополняют
и в процессе исследования сменяют друг друга‖, при этом дедуктивный метод ―побуждает к
целенаправленным поискам фактов, тогда как при непосредственном наблюдении некоторые
из них могут ускользнуть от внимания исследователя‖. 133

                                           62
      Классифицируя иберийско-кавказские языки по структурным признакам, необходимо
взять за основу в качестве ―эталонных‖ признаков и в качестве tertium comparationis те их
черты, которые признаны как в целом общие для этих языков: нет нужды затаптывать в
обратном направлении ту тропу, которую уже проложили наши предшественники, особенно
если нет уверенности, что мы не придем к тем же результатам (признакам). Выявляя частные
для отдельных групп иберийско-кавказских языков и идиоэтнические для конкретных
языков в составе этих групп варианты реализации этих общих свойств и структур, можно
прийти к определению структурных подтипов иберийско-кавказских языков. При этом вряд
ли можно в качестве общего структурного признака брать такие свойства языка, как
―простота вокализма и сложность консонантизма‖. Во-первых, это слишком расплывчатая и
неопределенная характеристика фонетической системы языка и языков. Чтобы на таком
основании можно было строить какую-либо классификацию. Во-вторых, таким общим и
неопределенным признаком наверняка будут обладать и другие языки (в арабском и вообще
в семитских языках, например, вокализм еще проще). Видимо, следует исходить из более
конкретных и более точно характеризующих систему данного языка или группы языков
особенностей их звукового состава, охарактеризовав иберийско-кавказские языки, скажем,
как гортанный, или смычно-гортанный, или абруптивный тип.
      Подобная структурно-типологическая характеристика иберийско-кавказских языков и
их типологическая паспортизация – предмет отдельного исследования, поэтому здесь
ограничимся минимумом обобщений и наблюдений над мало оспариваемыми
―универсалиями‖, – такими наблюдениями и выводами, которые необходимы для
аргументации выдвигаемых и отстаиваемых основных теоретико-методологических
положений.
      Степень изученности иберийско-кавказских языков и достигнутый уровень их
сравнительно-типологического исследования позволяют нам уже сейчас выделить их в
структурной классификации языков мира как соответствующие следующим типам:
      1) с точки зрения особенностей звукового состава – смычно-гортанный и/или
абруптивный тип;
      2) с точки зрения характерных признаков словоизменения – агглютинативный тип с
выраженной в большей степени, чем умеренная, флективной тенденцией;
      3) по признаку характера спряжения глагола, видимо, можно говорить (применительно
ко всем иберийско-кавказским языкам) о смешанном классно-личном типе;
      4) с точки зрения характера именного словоизменения (склонения) – многопадежный
тип;
      5) в синтаксическом отношении иберийско-кавказские языки относят к эргативному
типу, обусловливающему, в свою очередь,
      6) их принадлежность к словопорядковому типу SOV.
      I.Эволюция звукового строя отдельных иберийско-кавказских языков привела к тому,
что сейчас они значительно менее близки друг к другу по характеру произношения и составу
согласных звуков, чем, вероятно, были в прошлом. Скажем, ―полуабруптивные‖ согласные,
которые ранее были характерны для всех адыгских языков, в конце концов в кабардино-
черкесском языке совпали со звонкими согласными, в адыгейском – с придыхательными,
хотя в двух диалектах адыгейского языка – хакучинском и шапсугском – они остались. В
прошлом абруптив [q]̣ был общим для всех адыгских языков, сейчас он отсутствует в
адыгейском. Довольно значительны расхождения внутри абхазско-абазинской подгруппы:
отмечается целый ряд расхождений, связанных с утерей тем или другим из этих языков
общих дли них в прошлом согласных звуков. Следовательно, единого во всех отношениях
фонетического типа мы не получим даже в случае сравнения близкородственных языков.
Точно так же не имеем единства иберийско-кавказских языков и даже внутригруппового
единства в отношении других типологических черт, которых, по Ф.Мюллеру, всего восемь.
В частности, первая из них – ―бедность вокализма‖ – опровергается богатой системой

                                           63
гласных в сванском, андийском, чеченском языках, обусловленной поздними фонетическими
процессами, охватившими иберийско-кавказские языки не в равной мере. Ненадежность
обобщений, основанных на системе гласных, показывают и такие факты, как отсутствие [о] в
лезгинских языках (что сближает их скорее с семитскими, чем с иберийско-кавказскими
языками), наличие [ü], [ö] и в индоевропейских языках (например, в немецком: die Küche
―кухня‖, die Möglichkeit ―возможность‖).
      Вместе с тем, ―абруптивные согласные (    , č q)̣ представлены во всех
                                                  p, t, k, c ,
иберийско-кавказских языках (в том числе и в адыгейском, где отсутствует только [q̣] –
А.Х.), образуя троечные ряды (b, p,  p; d, t,  g, k, 
                                                   t;            k;dz, c,  d č, č)‖; ―что же
                                                                             c;     ž,
касается остальных своеобразных фонем, нет такого языка, в котором были бы
представлены все эти ряды, так, например, в чеченском языке имеются интенсивные
(―геминированные‖) согласные, в абхазском, помимо интенсивных, представлены
палатализованные, лабиализованные, но нет латеральных, а также полуабруптивных; в
аварском наличны и интенсивные и латеральные, но нет лабиализованных и
полуабруптивных фонем; в лакском геминация образует отдельный ряд, но не находим ни
латералов, ни лабиализованных…‖. 134 Не все приведенные выше абруптивы представлены в
полном объеме во всех иберийско-кавказских языках. Абруптив [ k] отсутствует в   
адыгейском, кабардино-черкесском, в адыгейском нет также [q̣]; абруптива [p нет в         ]
аварском, но в нем отмечены интенсивные (геминированные) абруптивы, отсутствующие в
других иберийско-кавказских языках. Из-за технических сложностей с передачей некоторых
символов латинской транскрипции иберийско-кавказских языков обозначаем эти звуки
двойными буквами: [ c [ č], [ k ]. Колебания в системе согласных
                          c ],     č         k
наблюдаются даже между языками одной группы и между диалектами одного языка,
например, между чеченским и ингушским языками, даже между диалектами чеченского
языка, между диалектами аварского, табасаранского и некоторых других дагестанских
языков, но в системе абруптивов такие колебания, даже если они есть, как правило, самые
минимальные и редкие.
      Входя в один абруптивный тип, иберийско-кавказские языки, однако, по-разному
реализуют его в своих фонетических системах. Во-первых, в отдельных языках
представлены не все абруптивы (см. выше). Во-вторых, позиционно и валентно (в
отношении сочетаемости) абруптивы в разных иберийско-кавказских языках имеют свои
особенности. Так, в чеченском и ингушском языках обычными для абруптивов
позициями в слове являются анлаут (начало слова), напр., qam ―нация; народ‖, t
                                                                   ̣                     adam
―точка‖, č  āra ―рыба‖, и инлаут (середина слова, в основном перед гласными), напр.,
dōqar ―сено‖,dāt ―порвать, пропороть‖. В инлауте абруптив может сочетаться и с
    ̣              uo
другим абруптивом – ricq(обобщенное название средств к существованию; еда),
                                 a
sacq ―грязь; месиво из глины‖, šovzt a ―сорок‖, lač ̣a ―спрятаться‖, но
        ar                                         q                     q
как видим, не перед абруптивным согласным, а перед [q̣̣]. Абруптивы в ауслауте
                                                                     ̣
встречаются, но крайне редко и только [q]: buq ̣ ―спина‖, leq ̣̣ ―перепелка‖, muq ̣ ―рукоятка,
                                         ̣                      ̣
эфес‖, duq ̣ ―возвышенность‖. В то же время в родственном чеченскому и ингушскому
бацбийском языке, а также в лакском, аварском, андийском, лезгинском, агульском,
табасаранском, даргинском, удинском, – словом, в большинстве дагестанских языков,
инлаут и анлаут перед согласным и ауслаут – позиции, наиболее характерные для
абруптивных звуков. Ср. бацбийск. doq,̣ лакск. dak аварск. rak агульск. duk
                                                          ,                     ,
―пшено; просо‖, табасар. req―дорога‖, цахурск. jеq ―бульон‖ и т.д. – абруптивы в
ауслауте; бацбийск. k     adzik ―маленький‖, ботлихск., тиндинск., багвалинск.,
                                 
каратинск., axвaxcк. ra  kwa,чамалинск. jak wa, агульск. jik ―сердце‖ – инлаут. В
                                                                       w
анлауте, впрочем, возможны любые варианты: перед гласным, перед абруптивным или
иным согласным: бацбийск. k    adzik ―мало‖, k     alt ―творог, сыр‖, агульск. tar      kes
―треснуть‖, табасар. / дюбекск. гов. / t  awk хивинск. гов. t
                                                  us,                       urk ―треснуть‖,
                                                                                   uz
хиналугск. k ―щенок‖, аварск. č
               uta                    inik ―коса‖, лакск. č
                                                                       inikw ―коса‖ и činik –

                                              64
то же; и т.д. Поскольку единственное различие в этом плане состоит в том, что в
отдельных иберийско-кавказских языках только в редких случаях наблюдается абруптив
ауслаутный, есть возможность выделить 2 подтипа абруптивного фонетического подтипа:
1) анлаутно-инлаутный и 2) анлаутно-инлаутно-ауслаутный. Дальнейшая
дифференциация по признаку наличия и характера употребления абруптивов тоже
возможна. Можно, например, выделить подтипы по наличию ауслаутных абруптивных
геминатов. По этому признаку противопоставлены, скажем, бацбийский язык, с одной
стороны, и чеченский и ингушский – с другой. В бацбийском языке ауслаутный геминат-
абруптив [t t встречается довольно часто (mot ―язык‖, nit ―крапива‖, it
               ]                                    t             t                 t
―десять‖ и т.д.), тогда как в чеченском и ингушском языках этому геминату соответствует
придыхательный [tt]: муотт, нитт, uтт, дuтт в тех же значениях [muott, nitt, itt, ditt].
       Типология фонетических систем иберийско-кавказских языков не может, конечно,
ограничиваться одним только признаком наличия и качества абруптивных согласных, как
всякая структурно-фонетическая типология не может быть ограничена простым
сопоставлением фонетических систем с целью              установления соответствий и
несоответствий в составе звуков. Однако это единственный признак, позволяющий
привлечь все иберийско-кавказские языки и провести их системную классификацию не
по принципу ―наличия-отсутствия‖ тех или иных звуков и фонем, а исходя из характера
реализации одного общего для них фонетического типа. Впрочем, есть еще два
согласных, повторяющихся практически во всех иберийско-кавказских языках – [q и       ]
[ Однако первый – [q – не является специфически кавказским элементом
   ‘].                           ]
фонетической системы и объединяет иберийско-кавказские языки с тюркскими, и не
только этими, языками, поэтому его наличие в иберийско-кавказских языках (отсутствует
он только в абхазском и адыгейском) - повод для выхода в общую структурную
типологию языков и проведения аналогий с тюркскими и другими языками (ср. тюркск.
bolaq ―лошадь с широким крупом‖, qanuq ―радость‖). Второй – [‘], которого нет в
абхазском языке, – мог бы служить в качестве tertium comparationis, но для сравнения не
иберийско-кавказских языков между собой, а иберийско-кавказских языков с любыми
другими. Возможно, правда, что иберийско-кавказские можно разделить на два
структурно-фонетических типа по наличию-отсутствию децессивных фарингализованных
комплексов bω, dω, dzω, dzω, mω, nω со вторым элементом-звуком ω (ср. чеченск.bωār
―орех‖, dωōga ―туда‖, dzωok ―клюв‖, dzωār ―крест‖, mωāra ―вилка‖, nωäna ―петух‖). 135
Встречающиеся только в инлауте перед гласным (и в составе анлаутного децессивного
комплекса вне производных словах); такие комплексы или иные с ω (‗) отмечены в
чеченском, ингушском, бацбийском, абазинском, аварском, даргинском, табасаранском и
т.д. языках и отсутствуют в абхазском. Возвращаясь к абруптивам, отметим: может быть,
основанием для структурно-фонетической классификации иберийско-кавказских языков
окажется геминацияабруптивов не только в ауслауте, как в бацбийском языке, например,
и не только [t    t] но и других абруптивов в иных позициях, По этому признаку
аварский язык, в котором в начале слова и в середине слова после гласных геминируют
[  [č [ ], противопоставляется всем остальным иберийско-кавказским
   c ],       ],    k
языкам.
       Как видим, структурно-фонетическая типология иберийско-кавказских языков и
возможна, и может строиться на разных признаках их фонетических систем. Вместе с тем
единственным признаком, который, с одной стороны, выделяет иберийско-кавказские языки
в общей лингвистической классификации, а с другой – позволяет проводить межгрупповые и
внутригрупповые сравнения с последующим выделением подтипов, является наличие
абруптивов в фонетическом строе этих языков. Других фонетических признаков, которые
были бы общими для всех этих языков, не существует.
       П. Структурная классификация на базе основных признаков словоизменения отводит
иберийско-кавказским языкам место среди агглютинативных языков.

                                           65
      Агглютинация – это «механическое присоединение стандартных аффиксов к
неизменяемым словам или корням». 136 Каждый формообразующий аффикс в языках
агглютинативного строя закреплен за определенным грамматическим значением, вследствие
чего словоизменение представляет собой ―нанизывание‖ аффиксов на одну и ту же основу
для выражения всего комплекса характерных для этого слова грамматических значений.
Именно поэтому сами аффиксы иногда предпочитают не называть ни окончаниями
(флексиями), ни суффиксами, ограничиваясь термином «аффикс» или, подчеркивая особый
характер их присоединения к основе, называя «прилепами». Само понятие «словоизменение»
здесь надо употреблять в широком смысле, так как многие значения (лица, принадлежности,
пространственности и др.) в этих языках оформляются аффиксально там, где другие языки
выражают их лексически (местоимениями) или даже синтаксически (предложениями). Ср.,
напр., турецк. türk «турок», türk-üm «мой турок», türk-üm «я турок», türk-sün «ты турок»,
türk-tür «он турок» и т.д. Однако это словообразовательный по существу ряд, поскольку он
построен не на «нанизывании», а на смене одних аффиксов другими. Примеры чистой
агглютинации в том же турецком таковы: deve «верблюд» → deve-ler «верблюды» → deve-
ler-im «мои верблюды» → deve-ler-im-iz «наши верблюды» → deve-ler-im-iz-de «на наших
верблюдах» → develer-im-iz-de-ki «тот, который на наших верблюдах». За исключением
единственного числа в исходной основе, здесь 5 «грамматических» значений, для выражения
которых на основу «нанизаны» 5 префиксов-прилеп, и в develer-im-iz-de-ki «на наших
верблюдах» все эти 5 значений (множественное число + принадлежность «мой» +
множественная притяжательность «наши» + объектно-пространственное значение +
определительное значение) сочетаются в одном слове. С другой стороны, понятие
«словоизменение» в применении к агглютинации, возможно, и не следовало употреблять,
поскольку здесь во всех случаях основа остается без изменения, а полученные путем
«нанизывания» прилеп на эту основу «словоформы» часто оказываются новыми словами и
даже оборотами по своему содержанию.
      В иберийско-кавказских языках признаки агглютинации, конечно же, есть, и их
больше, чем в языках флективных, где такие примеры единичны или получили ограниченное
распространение (ср., например, множ.число повелит. накл. говор-и-те, глаголы с
постфиксом -ся//сь в русском языке, где последние – ся и сь – присоединяются не
непосредственно к основе, а к готовой словоформе, а -те к форме того же слова в пределах
его парадигмы). Например, в грузинском языке словоформа saxlebs ―домам‖ образована от
saxl ―дом‖ + -еb- ―дома‖ + -s- (аффикс дательного падежа). В чеченском языке ci nuоšпа ē
«домам» ← ci nuоš «дома» ← «дом», где при образовании множеств. числа участвуют
                ē                 cа
одновременно внешняя (-uоš-) и внутренняя (а→iē) флексии плюс инфикс -n-, а дательный
падеж образован по агглютинативному типу прибавлением -nа к готовой словоформе
множественного числа. В некоторых дагестанских языках агглютинация проявляется при
склонении имен: ср. лакск. bаbа ―мать‖, эргативный падеж baba-di, родительный падеж
baba-di-n, дательный падеж baba-di-s и т.д., где от эргатива – основы, производной от
именительного падежа, образуются остальные формы косвенных падежей. Однако даже эти
примеры агглютинативности иберийско-кавказских языков не дают ―чистой‖ агглютинации,
а в отдельных иберийско-кавказских языках достаточно много фактов, свидетельствующих
об их тяготении к флективному принципу словоизменения. Главный из них, никоим образом
не соответствующий агглютинации, – это участие в словоизменении (и в словообразорвании)
так называемой ―внутренней флексии‖, как, например, -а-//-i-//-iē-//-iе-//-а-//-i//-iē-//-iе при
склонении  ―дом‖ в чеченском языке:
             ca
              Единственное число                       Множественное число
Именительный            ca                                      ē
                                                             ci -n-uoš
Родительный             c īnan                                    ē
                                                               ci -n-uojn
Дательный               c ienna                                   ē
                                                               ci -n-uoš-na
Эргативный              c īnuo                                    ē
                                                               ci -n-uoš-a

                                              66
Творительный            c ienca                                c iē-n-uoš-ca
Вещественный            c īnax                                 c iē-n-uoj-x
Местный                 c īnie                                  ciē-n-uoš-ka
Сравнительный           c īnal                                  c iē-n-uoj-l
     Выделяемые в склонении внутренние флексии (-n- во все случаях – инфикс) не
являются здесь единственным обозначением грамматической формы слова, как, например, в
немецком языке (der Bruder ―брат‖ – die Brüder ―братья‖ 137), но сам факт наличия наряду с
флексией слова – ―внешней флексией‖ (а выделяемые здесь -an-,-na- безусловно флексии)
также флексии основы – ―внутренней флексии‖ нисколько не в пользу агглютинативной
тенденции в чеченском языке и, надо полагать, во многих других иберийско-кавказских
языках.
     С другой стороны, разные иберийско-кавказские языки характеризуются различным
характером и разной степенью проявления ―агглютинативной тенденции‖. Наибольшее
основание говорить об агглютинации, похоже, дают картвельские языки. Нахские и
дагестанские языки совмещают признаки агглютинации и флективности, при этом
флективная тенденция в них в целом выражена сильнее, чем во всех других иберийско-
кавказских языках. Исключение - лезгинские языки, в которых степень агглютинативности
несколько выше, чем в остальных дагестанских языках. Неоднородны в этом отношении
абхазско-адыгские языки: в абхазском очевидна тенденция переключения на полисинтетизм,
в основном на уровне полиперсональнального ―спряжения‖ глагола, хотя в целом абхазско-
адыгская группа характеризуется максимальной последовательностью реализации
―преимущественно агглютинативного морфологического типа кавказских языков‖ (Г.А.
Климов). С учетом этого, видимо, иберийско-кавказские языки в целом можно определить
как агглютинативный тип с выраженной в разной степени флективной тенденцией, в
зависимости от которой (и с учетом особенностей агглютинации) можно выделить 3
подтипа: 1) языки, в которых агглютинация является преобладающим признаком и
проявления флективности в сравнении с остальными иберийско-кавказскими языками
минимальные; в этот подтип входят картвельские языки, а также адыгские и абазинский; 2)
агглютинативные языки с сильно выраженной флективной тенденцией (нахские языки и
большинство дагестанских языков); лезгинские языки, видимо, будет вернее отнести к этому
подтипу, хотя более последовательная, чем в остальных дагестанских языках,
агглютинативность свидетельствует о возможном переходе этих языков в первый подтип; 3)
особый полисинтетический подтип агглютинативных языков, представленный абхазским
языком.
     III. Соглашаясь с распространенным мнением о том, что в целом ―грамматическая
категория классов пронизывает всю морфологическую систему иберийско-кавказских языков‖
(И.Ю. Алироев и др.), мы должны осознавать, что такое утверждение уместно в контексте
историко-морфологическом и в значительной степени не увязывается с современным
состоянием иберийско-кавказских языков. Во-первых, есть языки, в которых
грамматических классов нет вообще (картвельские языки, адыгейский, кабардино-черкесский,
убыхский, агульский, лезгинский, удинский), причем в одних из них развился грамматический
род (картвельские языки), в других нет ни грамматического рода, ни грамматического класса.
Во-вторых, в ряде иберийско-кавказских языков категория грамматических классов находится
в стадии разрушения и об этой категории применительно к данным языкам можно говорить
лишь со значительной степенью условности. Так, в табасаранском языке выделяют всего 2
класса – класс человека и класс вещей, причем границы между этими классами стираются. В-
третьих, в ряде языков наблюдается смешанное классно-личное спряжение глагола
(абхазско-адыгские языки; вероятно, сюда уже можно причислить и бацбийский язык). И,
наконец, в целом ряде языков прослеживается унификация грамматических классов,
коснувшаяся преимущественно именных словоформ множественного числа. Например, в
цахурском, рутульском, арчибском языках при сохранении четырехклассной системы в

                                           67
единственном числе во множественном 2 класса – класс человека и класс вещей. Унификация в
отдельных языках коснулась и классов в единственном числе. В крызском языке, например,
выделяемые в нем 4 класса имеют 3 показателя (r, b, d), II и III классы имеют общий
показатель b. В цахурском и будухском языках унифицируются экспоненты I и III классов у
одних имен и II, Ш классов у других. В хиналугском языке произошла унификация I и IV
классов в единственном числе (общий показатель – j) и унификация I-II, III-IV классов во
множественном (показатели соответственно v и j ), в результате чего в единственном числе
остались 3 показателя для 4 классов (j, r, v; j – I и IV классы), во множественном числе 2
показателя для 2 классов - класса человека (v) и класса вещей (j), a I – IVклассы есть еще
возможность дифференцировать по множественному числу (I класс -j-v , II класс-j-j).
       Мы должны учитывать также, что в языках, где категория грамматических классов в
историческом прошлом была и она, по выражению А.Д. Тимаева, ―отпала‖ 138, развитие на
смену ей категории лица и личного спряжения глагола не соответствует или мало соответствует
характерной для индоевропейских языков флективной ―схеме‖. Личное спряжение глагола,
представленное в современных адыгских языках, в том числе и в убыхском, а также в
картвельских и удинском языках, само неоднородно. В одних языках это только изменение
по лицам субъекта (моноперсональное личное спряжение), в других – изменение по лицам и
субъекта, и объекта (биперсональное личное спряжение), в третьих языках изменение по
лицам объекта не ограничивается прямым объектом и распространяется также на косвенный
(к третьей группе относится грузинский глагол, к первой – удинский). При этом видно, что
система личного спряжения явно сложнее, чем обычная флексация. Убедимся в этом на
примере из грузинского языка, проспрягав aris ―есть‖ в настоящем и будущем временах:
                                      Настоящее время
                 Единственное число                          Множественное число
 1 лицо (me) var ―(я) есть‖                             (čven) vart ―(мы) есть‖
 2 лицо (šen) var ―(ты) есть‖                           (tkven) xart ―(вы) есть‖
 3 лицо (is) aris ―(он) есть‖                           (isini) arian ―(они) есть‖
                                      Будущее время
1 лицо      viknebi ―буду‖                               viknebit ―будем‖
2 лицо      iknebi ―будешь‖                              iknebit     ―будете‖
3 лицо      ikneba ―будет‖                                ikneba     ―будут‖
       Местоимения приведены здесь потому, что они в грузинской речи всегда употребляются (в
будущем времени мы просто не стали их повторять), но образуют личные формы, конечно, не
они. Показатели лица здесь явно не флексии того типа, который привычен для носителей
индоевропейских языков, и вообще это в строгом смысле не флексии: v – ar, d -– аг, ø – аг – is; v
– art, x – art, ø – arian. Для множественного числа используется суффикс, стоящий после корня (-
t-), для самих личных форм – префиксы (в 3 лице, которое ввиду отсутствия инфинитива занимает
место основной, исходной формы, – нулевой префикс, в 1 и 2 лицах префиксы v- и х-).
Следовательно, об аналогиях с индоевропейским личным спряжением здесь говорить не
приходится.
       В том же грузинском языке биперсональное личное спряжение (отражение в структуре
глагола лица и субъекта, и объекта) является префиксально-суффиксальным: ср. m-pov-a ―меня
нашел он‖, где m- – показатель субъекта 1 лица ―я‖ и -а – показатель субъекта 3 лица, буквально
– ―я нашелся им‖.
       Вообще не дает нам оснований определять все иберийско-кавказские языки как классный
или даже классно-личный тип то обстоятельство, что в лезгинском и агульском языках глагол не
изменяется ни по классам, ни по лицам, ни даже по числам. 139 Правда, в повелительном
наклонении различение по числам в отдельных говорах агульского языка наблюдается. 140 В
удинском языке есть личное спряжение, но нет классного. В остальных дагестанских языках
лезгинской подгруппы - цахурском, рутульском, крызском, будухском, хиналугском, арчибском –
представлено классно-личное спряжение. 141 Следовательно, определять иберийско-кавказские

                                               68
языки как классный или классно-личный тип по существу мы не можем, и лишь с известной
степенью условности мы позволяем себе говорить о классно-личном типе спряжения, учитывая,
что в большинстве (и абсолютном большинстве) иберийско-кавказских языков глагол имеет или
классное, или личное, или классно-личное спряжение (за исключением агульского и лезгинского
языков). При этом мы выделяем следующие подтипы:
      1) языки с личным спряжением глагола (удинский, убыхский, кабардино-черкесский,
адыгейский, картвельские языки);
      2) языки с классным спряжением глагола (чеченский, ингушский, аваро-андийские
языки: андийский, ботлихский, годоберинский, каратинский, ахвахский, багвалинский, тиндинский,
чамалинский; аварский);
      3) языки с классно-личным спряжением глагола (бацбийский, лакский, даргинский,
табасаранский, абхазский, абазинский).
     В свою очередь выделенные подтипы могут подвергаться дальнейшему дроблению с
учетом характера проявления обозначенных признаков спряжения глаголов в тех или иных
иберийско-кавказских языках. Основным признаком для такой классификации может быть
различение моноперсональных и полиперсональных глаголов (при детализации —
биперсональных и полиперсональных). В подтипе языков с личным спряжением можно
выделить, например, такие группы: 1) моноперсональный характер спряжения глагола с
отражением в его структуре лица субъекта (удинский язык); 2) полиперсональный характер
спряжения глагола с указанием лица и субъекта, и объекта (адыгские, картвельские языки). В
свою очередь полиперсональные глаголы могут быть разделены на биперсональные и
собственно полиперсональные (с указанием двух и даже более объектов). Грузинский
биперсональный глагол в свою очередь имеет две разновидности – субъектно-объектный
непереходный и субъектно-объектный переходный глагол. На моноперсональную и
полиперсональную группы делятся и языки с классным спряжением и параллельным
изменением по лицам глагола, т.е. с классно-личным спряжением. Классно-личные глаголы по
определению биперсональные, но это не биперсональность в полном смысле, поскольку здесь
указываются лицо субъекта и класс объекта (лицо – суффиксально, объект – префиксально).
      IV. Многопадежность для структурной классификации иберийско-кавказских языков
не является ни показательной, ни классифицирующей приметой их морфологического строя в
плане выявления межгрупповых и внутригрупповых сходств и различий. Наличием
сравнительно большого количества падежных форм характеризуются, как известно, языки
многих семей и структурных типов. Поэтому, скорее всего, это признак, который вводит
иберийско-кавказские в общую структурную классификацию, объединяя их с языками,
занимающими в генеалогической и морфологической классификации разные ниши, но так же,
как     иберийско-кавказские      языки,     характеризующимися        разветвленностью     и
множественностью падежных форм и значительно меньшим участием служебных слов
(предлогов или послелогов) в выражении синтаксических отношений и связей.
Многопадежность, множественность временных форм глаголов и другие признаки, в принципе
относящиеся к специфическим для иберийско-кавказских языков, могут, видимо, не оправдать
себя как tertium comparationis.
      V. Одной из важнейших и наиболее показательных черт иберийско-кавказских языков в
целом, а в частности и особенно их синтаксического строя, считается эргативность – и
наличие самого падежа, и построение переходного предложения по соответствующей схеме
«подлежащее в эргатитвном падеже – прямое дополнение в абсолютиве (именительном) –
сказуемое, выраженное переходным глаголом». При этом мы, имея в виду те из ―составных
компонентов‖ этого понятия, которые З.Г. Абдуллаев выделяет как ―эргативный строй языка‖ и
―эргативная конструкция предложения‖, соотнося их с третьим компонентом – ―эргативный
падеж‖ 142 – в плане обеспечения двух первых именно эргативным падежом в виде
морфологического маркера, допускаем, что эргативность может проявляться и в форме
соблюдения самого эргативного принципа построения предложения, который не предполагает

                                             69
обязательного участия этой формы в выражении соответствующих отношений. Несмотря на
свою однотипность по общим признакам, иберийско-кавказские языки, как убедимся ниже, не
всегда совпадают в конкретных проявлениях эргативности.
     Определяя иберийско-кавказские языки с точки зрения особенностей их синтаксического
строя как эргативный тип, мы должны иметь в виду, что имеем дело с разными вариантами и
даже с разными стадиями эволюции эргативных конструкций. Правильно было бы даже
говорить не об эргативном типе или строе предложения, а об эргативном принципе построения
предложения, который в общем соблюдается во всех этих языках во всяком случае в сфере
переходных конструкций, но реализуется в них неодинаково. В частности, не во всех
иберийско-кавказских языках субъект эргативной конструкции морфологически должен быть
выражен именно эргативным падежом. В лакском языке, например, при общем соблюдении
принципа построения эргативно оформленных предложений ―при переходных глаголах
субъект в 3-ем лице обычно стоит в в род.-эргативном падеже‖, 143 т.е. по форме
родительным, а по функции – эргативом. В картвельских языках парадигма глагольного (и
синтаксического) времени в предложениях с переходным глаголом дает 3 конструкции,
причем важно подчеркнуть, что это именно парадигма одного и того же предложения с
одним лексическим составом и не изменяющимся характером субъектно-объектных
отношений, и вместе с тем это три разные конструкции по фукнционально-синтаксическим
свойствам компонентов:
      I серия времен – серия настоящего времени; реальный субъект в именительном
падеже и реальный объект в дательном: aduγebs igi mas ―кипятит он то‖ (igi ―он‖, именит,
падеж; mas ―то/тому‖, дат. падеж);
      II серия времен – серия прошедшего (основного) времени; реальный субъект в
―эргативном‖ падеже 144 и реальный объект в именительном: aduγa man igi 145 ―кипятил он
то‖ (igi ―он‖ – ―эргативный, т.е. повествовательный падеж; man ―то‖ – именительный
падеж);
      III, ―заглазная‖, серия – серия того же прошедшего, но ―заглазного‖ времени;
реальный субъект в дательном падеже, реальный объект – в именительном: uduγebia mas
igi ―(оказывается), кипятил он то‖ (igi ―он‖ – именительный падеж, mas ―то/тому‖ –
дательный падеж).
      То есть реально, даже если продолжать называть падеж субъекта во II серии
эргативным, а не повествовательным, эргативной по форме реального субъекта является
только конструкция II-ой серии: I – номинативная, III – дативная. Следовательно, понятия
―эргативная конструкция‖ и ―эргативный строй‖ по отношению к грузинскому и вообще к
картвельским языкам, если и применимо, то в том смысле, что в них еще сохраняется
эргативный принцип конструирования предложений. Проявляется же этот принцип
совершенно иначе, чем в других иберийско-кавказских языках, и лишь как остаточное
явление эргативного строя, которым картвельское предложение характеризовалось в своем
историческом прошлом, но от которого грузинский язык почти отошел в своем
современном состоянии.
      В абхазско-адыгских языках, особенно в абхазском и абазинском, при общем для них
соблюдении эргативного принципа построения предложений самой эргативной
конструкции как таковой практически нет. В абхазском языке, например, тяготеющем к
полисинтетизму, субъект и объект часто не имеют самостоятельного (отдельного)
словесного оформления. 146
      Далеко не однородны в формальной маркировке эргатива и построении предложений
по эргативному принципу дагестанские языки. Так, например, характерной чертой
эргатива в агульском и табасаранском языках является, как уже отмечалось, использование
эргатива как исходной формы для других косвенных падежей (ср. табасаранск. k          ul
―голова‖ –k ―голова‖ (эргат. пад.) – k
               uli                          ulin ―головы‖ (родит.пад.) – k ―голове‖
                                                                             uliz
(дат.пад.). С другой стороны, в некоторых дагестанских языках эргатив не только

                                           70
морфологически маркирован, он даже полиморфемный, т.е. имеет множество показателей:
в даргинском языке, например, З.Г. Абдуллаев называет 13 морфем эргатива. 147 Наконец,
в лингвистическом кавказоведении как эргативные характеризуются те предложения, в
которых по сути вообще нет эргатива, с соответствующими оговорками, что ―в роли
эргатива‖ выступает тот или иной падеж – скажем, родительный или дательный, и
появляются такие ―падежи‖, как ―родительно-эргативный‖ (в лакском языке, например).
Думается, что в негативной оценке таких построений З.Г. Абдуллаев прав 148 и стоит еще
раз проверить обоснованность расширения сферы эргативности за счет привлечения
конструкций с ―безаккузативным переходным глаголом‖ в дагестанских языках (и не только
дагестанских). Вызывает определенные сомнения у исследователей (в том числе у того же З.Г.
Абдуллаева) включение в сферу эргативности языков, в которых имя не различает ни
эргатива, ни генитива, ни датива и в которых субъект и объект выражаются морфологически
не оппозицией форм самих актантов, а аффиксально в структуре самого глагола (абхазский
язык). Все это делает проблематичной структурную типологию иберийско-кавказских языков
по признаку эргативности, но тем не менее определить само место иберийско-кавказских
языков в общей (и общепринятой) классификации языков эргативного типа мы можем.
     В соответствии с этой классификацией принято различать 3 типа ―эргативных языков‖.
     1. Глагольный тип с префиксальным выражением субъекта и объекта в структуре
самого глагола без выраженной оппозиции форм самих актантов. По существу речь идет о
двух разных способах передачи субъектно-объектных отношений таким образом: 1)
полисинтетическом способе – без отдельного словесного оформления актантов и с их
включением в структуру глагола в виде аффиксов или аффиксоподобных слов (как правило,
местоимений); этот тип эргативности представлен, например, во многих эргативных языках
Северной и Центральной Америки, в папуасских языках; 2) способе выражения отношений
субъекта и объекта в структуре глагола без их морфологического противопоставления в
формах самих актантов, которые могут и присутствовать в предложении, хотя субъектно-
объектные отношения выражены и без присутствия словесно выраженных отдельно актантов;
это характерно, например, для абхазского и абазинского языков; сюда же, с указанием
известных специфических черт, следует отнести и адыгские языки. Следовательно, сущность
глагольного типа ЭК в том, что эргативность может быть обозначена 1) только в глаголе, б) и в
глаголе, и в именных актантах.
     2. Смешанный тип с оформленной оппозицией актантов (А1 – объект переходного
глагола, прямое дополнение, и А2 – косвенный объект) и в глаголе, и в отдельно
оформленных словесно актантах. Глагол имеет эргативные и ―абсолютные‖ аффиксы, имена-
актанты также имеют постоянные показатели падежей. Из языков, относимых к иберийско-
кавказским, этот тип не представлен ни в одном. Наиболее отчетливо и последовательно он
выражен в баскском языке, генетическая принадлежность которого к иберийско-кавказским
языкам остается спорной. 149
     3. Именной тип с раздельно оформленными субъектом и объектом. Субъект
оформляется в соответствующих конструкциях в эргативном падеже, объект – в
именительном (―абсолютном‖). В структуре самого глагола показателей эргатива и
номинатива нет, но ―согласование‖ предиката с объектом в классе и, при его наличии, лице
является характерным признаком именного типа. Этот тип эргативной конструкции получил
распространение в нахских, дагестанских, картвельских 150 языках и наиболее
последовательно выражен в нахских.
     Таким образом, по существу в иберийско-кавказских языках преобладает именной тип
эргативной конструкции, а глагольный тип отражен лишь в некоторых из них. В этом типе
можно выделить соответствующие подтипы, исходя из разных признаков, в частности, такого
признака, как переходность/непереходность. Постулируемое в иберийско-кавказском и
общем языкознании существование параллельных переходных и непереходных конструкций
может служить основанием для такой типологии: ср. бацб. As vuit Aё vuit
                                                                 -as,          -aё, O vuit -

                                            71
ø, So vuit ёo vuit O vuit ―Непереходная‖ эргативная конструкция (а именно так ее
             -ø,        -ø,        -ø.
характеризуют все авторы соответствующих исследований по бацбийскому языку),
заслуживает того, чтобы ее учли (если, конечно, ее непереходность будет постулироваться и
дальше), в структурной типологии эргативных языков. Вместе с тем у нас есть сомнения в
реальной непереходности конструкций типа As vuitas повторение местоимения в глаголе
                                                        :
( vuit-as) здесь не случайно, особенно если учесть, что As vuitas не просто ―Я иду‖, а ―Я
принуждаю себя идти; Я веду себя‖. Видимо, это переходные предложения с объектом в
структуре глагола – ―самообъектным субъектом‖, выраженным конечными -s, -ё и т.д.
      VI. Принадлежность иберийско-кавказских языков к словопорядковому типу SOV
противопоставляет их языкам с иным словопорядком (SVO) и обусловлена
принадлежностью иберийско-кавказских языков к эргативному синтаксическому типу со
специфическим оформлением и выражением субъектно-объектных отношений.
      О словопорядке в иберийско-кавказских языках пишут мало, и если эта тема
затрагивается, то обычно порядок SOV (субъект – объект – предикат /глагольный/) объясняют
спецификой эргативного строя, не всегда уточняя, в чем именно эта специфика состоит и чем
отличаются в реализации этого порядка слов языки, для которых он характерен. Рассмотрение
вопроса с бóльшим вниманием к этим различиям показывает, что между включаемыми в этот
структурный тип языками наблюдаются существенные различия, касающиеся и самого порядка
слов, и эргативного строя этих языков.
      Выделяя структуру S-P как базисную для всех языков, a S-P, S-P-O (S-O-P) и Р как
ядерные, мы в своей диссертационной работе (Общее и типическое в структуре и семантике
чеченского простого предложения. Тбилиси, 1999) имели в виду, что такое представление
первых двух структур обусловлено в том числе и словопорядковыми нормами, имеющими
варианты в разных языках, но в чем-то и подчиняющимися общим для всех языков схемам. Не
случайно, например, ядерная структура S-P не имеет своего варианта P-S, a S-P-O имеет два
словопорядковых варианта: S-P-0 и S-O-P. Структура S-P на первый взгляд не связана со
словопорядком, но это в том случае, если мы смотрим на нее глазами носителей языков, в
которых порядок слов влияет на актуальное, но не грамматическое членение предложения.
Для китайского языка словопорядок, как известно, весьма важен: несмотря на разные подходы
к этой проблеме китаеведов, в том числе и самих китайцев, нельзя не признать, что позиция в
предложении относительно других слов определяет и функцию, и частеречную
принадлежность слов во многих случаях. Например, слово лаодун в одном предложении,
употребив в позиции-1, мы определим как существительное в роли подлежащего (S в
структуре S-P) - Лаодун гуанцзао шицзе ―Труд создает мир‖. В другой позиции – во
второй, поскольку цзай в приводимом дальше предложении в любом случае
обстоятельственное или определительное слово, лаодун будет уже глаголом-сказуемым: Та
цзай лаодун ―Он сейчас трудится‖. 151 В предложении трехчленного типа с S, Р и О
соответствующий порядок слов ―подлежащее – сказуемое – дополнение‖ (S-P-O) в
китайском языке не только нормальный, но для большинства случаев и необходимый
(разумеется, сами понятия ―подлежащее – сказуемое - дополнение‖ при этом имеют
несколько иное содержание, не собственно грамматическое). 152 Для чеченского языка
словопорядок оказывается равно важным в обеих ядерных структурах – и S-Р, и S-O-P. Здесь
предпочтителен и стилистически нейтрален порядок S-P (Stag lätta ―Человек стоит‖, а не
Lätta stag, что означает уже ―стоящий человек‖). Важно соблюдать порядок S-O-Р и в
трехчленном предложении: K       anta knīga juöšu ―Мальчик книгу читает‖, но не K    anta
juöšu knīga ―мальчиком читаемая книга‖. Если в русском языке инверсия приводит в
абсолютном большинстве случаев к изменениям только на уровне актуального членения и не
влияет на грамматическое членение (во всяком случае, таково мнение многих авторов,
писавших об этом), тем более не переводит предложение в другую синтаксическую плоскость
(словосочетание), то в чеченском языке инверсия и S-P, S-O-P ведет, как убеждают
многочисленные примеры, к грамматическим (конструктивным) последствиям: K             anta

                                            72
knīga juöšu или knīga juöšu k     ant – это уже не S-P-О или O-P-S, а словосочетания –
―мальчиком читаемая книга‖ и ―книгу читающий мальчик‖. Некоторые ограничения
словопорядка существуют и в индоевропейских языках, 153 но у нас речь идет не об
изменениях в сфере актуального членения или некоторых ограничениях инверсии, в той или
иной степени отмечаемых во многих языках, а о структуроопределяющей роли словопорядка в
чеченском или даже в целом в иберийско-кавказских языках. Порядок слов в названных
языках может быть, скажем, единственным средством, с помощью которого, без изменения
форм его компонентов, предложение может быть преобразовано в словосочетание, и
наоборот. На этом особенно важно остановиться именно потому, что есть еще никем не
оспоренное мнение, согласно которому ―в силу развитости именной и глагольной
морфологии в нахско-дагестанских языках порядок слов в предложении относительно
свободен‖, 154 правда, с оговоркой относительно ―основного словопорядка,
характеризующего стилистически нейтральное предложение‖ 155. Поскольку, вольно или
невольно, в оценке грамматических фактов иберийско-кавказских языков некоторые
языковеды применяют индоевропейские ―мерки‖, рассмотрим словопорядковую проблему на
примере двух представителей соответственно двух языковых семей – индоевропейской (русский
язык) и иберийско-кавказской (чеченский язык).
     В русском языке функция порядка слов, как она обычно определяется, сводится к
―образованию вариантов, связанных с различным расположением членов предложения‖; ―ряд
вариантов      предложения,      различающихся      актуальным     членением,     образует
                                               156
коммуникативную парадигму предложения‖.            Порядок слов оказывается и фактором,
влияющим на экспрессивно-стилистическую окраску речи: в стилистически нейтральной
литературной речи, например, тема расположена перед ремой (Вечернее небо / прекрасно), а
в экспрессивно окрашенной речи рема перемещается в начальную или серединную позицию:
Прекрасно / вечернее небо. 157 Существенного влияния на конструктивное членение
предложения порядок слов в русском языке, с точки зрения многих авторов соответствующих
описаний и исследований, не оказывает. Так, И.И. Ковтунова уверена, что ―порядок слов
нерелевантен (не имеет различительной функции) на уровне синтаксической структуры
предложения и релевантен (имеет различительную функцию) на уровне его актуального
членения‖; 158 следовательно, ―главной функцией порядка слов в русском литературном языке
является функция выражения актуального членения‖. 159 С тем, что выражение актуального
членения – главная функция порядка слов не только в русском, но и практически в любом
языке, трудно спорить. Вряд ли, однако, можно быть настолько убежденными, что в русском
языке порядок слов не оказывает никакого влияния или ни в каких случаях не играет
существенной роли в определении структуры и функциональных свойств компонентов
предложения. Можно привести достаточно много убедительных фактов, когда изменение
порядка слов в русском языке не только приводит к изменению коммуникативной «схемы»
предложения, но и влияет на его структурную схему. В привлекавшихся нами предложениях
В подвале крысы и Крысы – в подвале, Времени не хватает и Не хватает времени, У
него гитара и Гитара у него и т.п. поменялись местами не только тема и рема, изменились
синтаксические функции компонентов и сама структура предложения. Ни АГ-70, ни АГ-80 эту
особенность – возможность трансформирования односоставных предложений в двусоставные
и наоборот – не отмечают 160, следовательно, они и не допускают их. Однако трудно
согласиться с тем, что при изменении порядка слов У него гитара —> Гитара у него
произошла только замена актуальной одной схемы (―У него (тема) гитара (рема)‖) на на
другую схему (―Гитара (тема) у него (рема)‖). В этой связи представляет интерес понимание
конструкций типа У него гитара, изложенное у С.И. Кокориной. ―Есть целый ряд
бесподлежащных конструкций, а которых ощущается расчлененность на два состава на основе
соотношения ―определяемое-определяющее‖, отношения, характерного для подлежащных
конструкций‖; 161 ―отношение ―определяемое-определяющее‖ может сложиться в
двусоставном (выделено нами — А.Х.) предложении не между подлежащим и сказуемым, а

                                           73
между косвенным падежом имени и остальным составом предложения‖. 162 Не вдаваясь в
дискуссию по вопросу двусоставности предложений с косвенно-падежным субъектом, будем
исходить из традиционного представления о них как предложениях односоставных. Так вот,
предложение У него гитара (с определяемым субъектом обладания у него),
трансформированное в Гитара у него, становится двусоставным предложением с
грамматическим субъектом (подлежащим) гитара и предикатом – носителем признака
обладания у него. Такие трансформации, когда изменение словопорядка влияет на структуру
предложения, не характерны для конструкций с неименными предикатами, поэтому,
возможно, и не привлекают внимания исследователей, опирающихся, как правило, в первую
очередь именно на эти (неименные по предикату) предложения в своем анализе особенностей
словопорядка в русском языке.
       Кстати, словопорядок оказывается в русском языке важным не только для
конструктивного членения предложения, но и для разграничения словосочетаний и
предложений – опять-таки в предложениях и словосочетаниях с именными компонентами –
ср., напр.: Бабушка замечательная и замечательная бабушка; Книга – твоя и твоя книга,
где конструктивные различия настолько очевидны предложение – словосочетание), чтобы
служить основанием для придания значительной степени условности понятию ―свободный
порядок слов‖ в применении к русскому языку. 163
       Эта особенность словопорядка в русском языке, возможно, не привлекла бы и наше
внимание, если бы нормы словопорядка в русском языке не были соотнесены нами с той
несравнимо большей ролью, которую выполняет порядок слов в иберийско-кавказских языках.
―Порядок слов в предложении – весьма существенная структурная (выделено нами – А.Х.)
характеристика некоторых лексико-грамматических и грамматических категорий‖
иберийско-кавказских языков, в частности, ―падеж прямого дополнения, имея флексию,
одинаковую с именительным падежом, маркируется во всех иберийско-кавказских языках
непосредственной препозицией к глаголу-сказуемому‖. 164 Если не обращать внимания на
―маркировку падежа позицией‖, 165 по своей сути высказанная Т.И. Дешериевой мысль верно
отражает роль словопорядка в формировании синтаксических структур ―эргативных‖
языков. Это видно, скажем, из такого примера. В чеченск. Vāxas knīga jiešna ―Baxa книгу
прочитал‖ словоформа jiešna является предикатом: она занимает завершающую позицию в
ряду основных членов переходного эргативного предложения, в которой и
идентифицируется как глагольное сказуемое. Изменив словопорядок – переведя, например,
глагол в позицию 2, характерную для русского и многих других языков, мы получаем не
предложение, а словосочетание: Vāxas jiešna knīga ―Вахой прочитанная книга‖, в котором
jiešna – причастие, образующее с эргативом атрибутивный причастный оборот, а knīga –
определяемое этим оборотом слово, которое в предложении может быть подлежащим
(Vāxas jiešna knīga stomma ju ―Вахой прочитанная книга толстая /объемная/ есть‖),
косвенным дополнением As Vāxas jiešnaču knīgina kerla mužalt jina (―Я Вахой прочитанной
книге новый переплет/обложку сделал‖). Несмотря на очевидность структурирующей роли
словопорядка в чеченском и других иберийско-кавказских языках, языковеды до сих пор
придерживаются высказанной имевшим при этом в виду в первую очередь чеченский и
ингушский языки Ю.Д. Дешериевым точки зрения, что в иберийско-кавказских языках ―нет
строго обязательного порядка слов в предложении‖. 166 Но такой словопорядок, существенно
влияющий на формирование и структурно-семантическую характеристику синтаксических
единиц, а также в отдельных случаях позволяющий их дифференцировать (например,
различать словосочетание и предложение), характерен не только для чеченского языка или не
только для нахских языков в целом. Такой порядок слов распространяется и на другие
иберийско-кавказские языки с ярко выраженной эргативной синтагмой в предложениях с
переходным глаголом. Именно поэтому определенную таким словопорядком структуру S-O-
P     /SOV/    (субъект-объект-предикат)   можно     считать    общеиберийско-кавказской
синтаксической универсалией. Вместе с тем надо признать, что это универсалия неполная, и

                                           74
не только потому, что выводится она из анализа только одного подмножества языков (ИКЯ) и
может быть не подтверждена (и часто действительно не подтверждается) материалом других
языков. Причина кроется и в том, что в самом подмножестве иберийско-кавказских языков
есть исключения. В абхазском и абазинском языках, например, в результате образования и
развития классно-личного спряжения глаголов наблюдается заметное ослабление роли
словопорядка. 167 Такое явление очевидно и в адыгских предложениях с немаркированными
падежами субъекта и/или объекта (не только ―ближайшего‖, но и косвенного).
Обозначенность субъекта и объекта в самом глаголе привела здесь к тому, что ―ни смешение
последовательности членов предложения, ни факультативность их употребления и, нередко,
даже отсутствие имен субъекта и объекта не могли повлиять на смысловую сторону
предложения и нарушить его коммуникативное задание‖. 168 Под ненарушаемым
коммуникативным заданием у И.О. Гецадзе имеется в виду, надо полагать, общая смысловая
направленность предложения – сообщение о действии лица, обращенном на другое лицо
(предмет). Действительно, субъектно-объектные отношения в данном случае не меняются. В
смысле же актуализации (выделения цели сообщения – ремы) коммуникативное задание,
конечно, может меняться. Во всяком случае, в приводимых у И.О. Гецадзе примерах такие
изменения очевидны: Dara K       amač   ič Alxas d-i-r-toit ―Они Камачич Алхасу отдают‖
и Dara Alxas d-i-r-toit Kama     č ič ―Они Алхасу отдают Камачич‖ в коммуникативном
отношении не совершенно равнозначны: если в первом предложении рема – Alxas, то во втором
случае, как правило, актуализируется объект действия – Kama . 169
                                                                č ič
      В чеченском языке (надо полагать, и в некоторых, если не в большинстве, других
иберийско-кавказских       языках)     структуроопределяющая       функция    порядка      слов
распространяется только на те члены синтаксической временной парадигмы, в которых
глагольное сказуемое является грамматическим омонимом инфинитных ―глаголов‖ –
причастий: для настоящего (Vāxas knīga juöšu ―Baxa книгу читает‖ – Vāxas juöšu knīga
―Вахой читаемая книга‖, для основного прошедшего – прошедшего совершенного (Vāxas
knīga jiešna ―Baxa книгу прочитал‖ – Vāxas jiešna knīga ―Вахой прочитанная книга‖). В
устной речи сохранение предикативного характера таких единиц возможно при любом
порядке слов – интонационной актуализацией любого из этих трех членов предложения. Но в
стилистически нейтральном и экспрессивно неокрашенном употреблении результат такой, о
котором говорилось выше. В остальных членах временной парадигмы (6 временных форм)
изменение словопорядка к существенным последствиям для структуры предложения не
приводит: Vāxas knīga jijšira – Vāxas jijšira knīga – Jijšira Vāxas knīga – Knīga jijšira Vāxas
– везде предложения, но с разным расположением компонентов (S-O-P, S-P-O, P-S-O, O-P-S)
и с различным актуальным членением. Следовательно, грамматическая функция словопорядка
связана не столько с самым ―ближайшим объектом‖, сколько с характером самого глагола,
который из-за омонимичности причастиям в формах настоящего и прошедшего
совершенного времен избегает употребления в предобъектной позиции, которая превращает
его из сказуемого в причастно оформленное определение.
     Роль словопорядка в структурной организации предложения не зависит впрямую от того,
к какому – эргативному или номинативному – типу относится конструкция предложения. В
номинативно построенных предложениях с составным глагольным сказуемым, один из
компонентов которого (спрягаемый глагол) согласован в классе с субъектом, а второй
(инфинитив) – с объектом, перестановка не влияет на структурную организацию синтагмы
до тех пор, пока объект не оказывается в непосредственно послеглагольной позиции. При
переносе объекта в положение после глагола предложение трансформируется в
словосочетание, если оно стилистически не окрашено актуализацией одного из членов
синтагмы: Vāxa knīga jieša vollu ―Baxa книгу читать собирается‖ – Vāxa jieša vollu knīga
―Baxa читать собирается (которая) книга‖. Омонимичность объекта и субъекта (совпадение их
грамматических форм, точнее – омоформность, и двунаправленное согласование предиката
(инфинитив согласуется с объектом, спрягаемый – полузнаменательный – глагол с

                                              75
субъектом) позволяют даже произвести взаимозамену субъекта и объекта с изменением
смысла и сохранением такой же структуры предложения: Knīga jieša vollu Vāxa ―Книгу читать
собирается (который) Ваха‖.
     Таким образом, словопорядок SOV и структуроопределяющая роль порядка слов даже в
двучленных предложениях (SV) является, с учетом проанализированных и выявленных
особенностей порядка слов в иберийско-кавказских языках, достаточным основанием для
включения иберийско-кавказских языков в структурный тип языков с обычным и
структурно-грамматически актуальным для них порядком SV, SOV, в который входят
―эргативные‖ языки, и для классификации самих иберийско-кавказских языков по признакам
степени актуальности и участия в структурной организации синтаксических единиц подобного
словопорядка.
     Структурно-типологическое описание иберийско-кавказских языков было бы неполным,
если бы мы ограничились только структурным сходством этих языков. Несмотря на
очевидную типологическую близость языков народов Кавказа и на их генетическое родство,
почти не вызывающее сомнений, они характеризуются и существенными различиями,
которые сыграли не последнюю роль в зарождении сомнений в родстве между собой всех
языков, объединяемых терминами «кавказские языки», «иберийско-кавказские языки». В этом
плане необходимо признать очевидное типологическое противопоставление грузинского
языка и в целом картвельских языков остальным языкам, вводимым лингвистической
традицией в семью ИКЯ. Морфолого-синтаксические различия между грузинским языком и
остальными кавказскими языками значительны и охватывают сферу как глаголов, так и имен.
     В сфере морфологии обращает на себя внимание то, что «в грузинском языке категория
вида, или аспекта, является одной из фундаментальных характеристик глагола». 170 Речь
идет при этом именно о морфологической категории вида, и не той, о которой, скажем,
пишут относительно чеченского языка Т.И. Дешериева и другие авторы, выделяя
«однократный» и «многократный» «виды» и не различая при этом виды и способы
глагольного действия. Если «категориальное значение вида различными способами
выражается во всех иберийско-кавказских языках», 171 это еще не значит, что в них
сформировалась морфологическая категория вида, сопоставимая с категорией вида,
например, в славянских языках. В чеченском языке, например, вопреки традиционному
мнению, категории вида нет, а есть противопоставление способов действия на основе
семантики     единичности/множественности,       и   наиболее    последовательное    это
противопоставление осуществляется в виде корреляции однократного и многократного СГД.
Что касается «семантических эквивалентов» категории вида, то 8 временных форм
чеченского глагола представляют собой две группы времен, одна из которых выражает
значение завершенности действия (в том объеме и той фазе, которые обозначены самим
глаголом), вторая – значение действия не завершенного. Оба этих значения в
соответствующих временных формах выражают и однократные, и многократные глаголы. 172
     То, что применительно к чеченскому и другим некартвельским иберийско-кавказским
языкам Т.И. Дешериева пишет в связи с категорией вида, соответствует тому подходу,
который обозначил Н.Т. Гишев, рассуждая о категории вида (и залога) в адыгейском языке:
«Почти все современные исследователи адыгейского (адыгских) языка отмечают отсутствие
в нем категории залога и вида. Однако они не проходят мимо этих категорий, а пытаются
найти элементы (зачатки) того или иного залога и вида. Стало быть, в языке встречаются
какие-то формы или слова, хотя бы семантически эквивалентные понятиям залога и вида
других языков. А раз в языке передаются данные понятия, то их научное изучение
становится правомерным и актуальным». 173 Как бы то ни было, видов, сформировавшихся
как грамматическая категория, ни в адыгских, ни в нахских и дагестанских языках нет, а
«семантически эквивалентные понятия», если говорить об эквивалетности инвариантным
значениям     совершенного     и    несовершенного     видов,   передаются    даже    не


                                           76
противопоставлением однократных/многократных глаголов, а в формах времени. При этом в
картвельских языках наблюдаем совершенно иную картину.
     В грузинском и других картвельских языках «семантика вида находит наиболее четкое
и последовательное выражение с помощью морфологических корреляций, что дает
основание говорить о виде как грамматической категории, являющейся стабильным ядром
поля аспектуальности». 174 Форму совершенного вида образует префикс da-: xata
«рисовал» – daxata «нарисовал», tesa «сеял» – datesa «посеял», c  era «писал»– dac   era
«написал»; и т.п. Вместе с тем «данный способ образования категории вида в грузинском
языке реализуется в пределах замкнутой и высокоорганизованной временной парадигмы,
характерной особенностью которой является насыщенность морфологическими
показателями грамматических категорий – лица, числа, времени, вида, версии, контакта,
залога, модальности, направления и ориентации и т.д.», Это парадигма прошедшего
времени, а «между одинаковыми формами настоящего и будущего времени семантическое
различие по виду может быть установлено лишь в контексте». 175 Несмотря на это, есть
основания говорить именно о грамматической, морфологической категории вида в
грузинском и других картвельских языках, даже с учетом ее специфике, проявляющейся в
том, что «в аспектуальной системе грузинского языка аорист занимает место третьего члена
видовой оппозиции», 176 т.е. грузинская грамматика по существу выделяет не два, а три вида.
     Существенные структурно-типологические различия между иберийско-кавказскими
языками, в первую очередь между картвельскими, с одной стороны, и всеми другими – с
другой, являются для ряда исследователей этих языков основанием к тому, чтобы ставить
под сомнение и их генетическое родство. Пока такие сомнения, основанные по
преимуществу на синхронном сопоставлении соответствующих языков, не менее
гипотетичны, чем противоположная точка зрения, но нельзя исключить, что углубление
сравнительно-исторического изучения языков, называемых иберийско-кавказскими
(кавказскими), дополненные результатами дальнейших синхронно-типологических
исследований, заставят нас согласиться со «скептиками».




                                            77
                                 Примечания к части I
1
  Речь идет о «Введении в иберийско-кавказское языкознание» (на груз. яз.; Тбилиси, 1979).
Ранее вышли еще две книги (Н.Ф. Яковлев. Языки и народы Кавказа. Тифлис, 1930; Г.А.
Климов. Кавказские языки. М.,1965), а сравнительно недавно – еще и книга Г.А. Климова
«Введение в кавказское языкознание» (М., 1986), в которой первые две характеризуются как
«выдержанные в стиле научно-популярного изложения» (стр. 3). Вместе с тем само «Вве-
дение» Г.А. Климова – монография, которую трудно использовать как учебное пособие для
студентов, не имеющих солидной общеязыковедческой и лингвокавказоведческой
подготовки, которая требуется для работы с этой книгой. Есть и другие книги, которые
могли бы быть использованы в качестве если не основных, то хотя бы дополнительных
«научно-учебных» пособий (см. работы К. Боуды, Г. Деетерса, А. Дирра, и др.), но они почти
недоступны даже специалистам и к тому же изданы на иностранных языках.
2
   В.А. Кузнецов, И.М. Чеченов. История и национальное самосознание: Проблемы
современной историографии Северного Кавказа. Владикавказ, 2000, стр.13.
3
  См.: Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 25 и сл.
4
  H.Schuchardt. Über den passiven Charakter des Transitivs in den kaukasichen Sprachen. – ―Sit-
zungsberichte der Ak. Wiss.‖, Wien, 1895, Bd.133.
5
  H. Schuchardt. Über den Georgische. Wien, 1895.
6
  Н.И. Толстой, Вяч. Вс. Иванов, Т.В. Гамкрелидзе. Послесловие к кн.: Н.С. Трубецкой.
Избранные труды по филологии. М.,1987, стр.495.
7
  См., напр,: Н.Ф. Яковлев. Синтаксис чеченского литературного языка. М.-Л., 1940; Он же.
Морфология чеченского языка. Грозный, 1960; Л.И. Жирков. Грамматика даргинского языка.
М., 1926; Он же. Табасаранский язык. М.-Л., 1948; А.Н. Генко. Абазинский язык:
Грамматический очерк наречия тапанта. М., 1955.
8
  В Тбилисском университете по инициативе и под руководством А.С. Чикобава в 1933 г.
основана кафедра кавказских языков; в 1933-1934 гг. А.С. Чикобава основывает в
Тбилисском университете Отделение кавказских языков, на котором студенты изучают
семь иберийско-кавказских языков. Отдел горских иберийско-кавказских языков Института
языкознания АН Грузии, возглавляемый сейчас Г.В. Топуриа, создан также А.С. Чикобава в
1956 г. (тогда – в ИЯИМК).

                                              78
9
    К грузинскому научному центру лингвистического кавказоведения относятся и
исследователи абхазского и абазинского языков, работающие как в Тбилиси, так и в самой
Абхазии.
10
    См.: А.И. Халидов. Грамматика чеченского языка. В двух томах. (План-проспект).
Грозный, 2002.
11
   Г.А.Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 22.
12
     Обширностью привлекаемого материала и глубиной погружения в него,
основательностью анализа и абсолютной убежденностью в реальности урартско-нахского
языкового и этнического родства отличаются работы К.З. Чокаева, в частности и
особенно изданная на чеченском языке монография ―Вайн мотт – вайн истори‖ (Грозный,
1991).
13
    При этом мы вовсе не пытаемся умалить значение ―сравнительно-исторических
штудий‖: речь идет о том, что ―сравнительно-типологические штудии‖ могли бы помочь
и компаративистике в освещении ее проблем. С другой стороны, сосредоточение усилий на
одной компаративистике, к чему, собственно, призывают и призывали нас многие ведущие
теоретики лингвистического кавказоведения, не должно быть в ущерб синхронно-
типологическому изучению иберийско-кавказских языков, важность которого вряд ли
может быть оспорена даже его «оппонентами».
14
   Здесь мы не называем термины, применявшиеся отдельными авторами, не разделяющими
концепцию генетического и/или синхронного родства и единства языков народов Кавказа,
такие, как, например, ―южнокавказские‖, ―севернокавказские‖ Н.С. Трубецкого.
15
   О марризме, борьбе с этой ―лысенковщиной‖ в советском языкознании, которую вели Е.Д.
Поливанов, Б.А. Серебренников, А.С. Чикобава и др., в том числе о ―яфетической теории‖ и
―новом учении о языке‖ Н.Я. Марра см.: А.С. Чикобава. Когда и как это было. – ЕИКЯ, XII,
Тбилиси, 1985, стр. 14-23; М.В. Горбаневский. В начале было слово…М.,1991.; В.М. Алпатов.
История одного мифа: Марр и марризм. М., 1991.
16
   См. в связи с этим часто повторяемую им характеристику языков народов Кавказа как
―испорченного татарского‖ в разных вариантах у С. Броневского: Новейшие
географические и исторические известия о Кавказе, собранные Семеном Броневским. М.,
1823.
17
   П.К. Услар. Этнография Кавказа. II. Чеченский язык. Тифлис,1888, стр. 67.
18
   Fr. Müller. Grundriss der Sprachwissenschaft. Bd. III, Heft II, 1885 , s.18.
19
    Н.С. Трубецкой. Латеральные согласные в севернокавказских языках. – В его кн.:
Избранные труды по филологии. М., 1987, стр. 233-234. Видимо, этим советом Н.С.
Трубецкого следовало воспользоваться давно, иного оптимального пути для определения
реального родства языков, особенно таких мало поддающихся сравнительно-историческому
изучению, как языки народов Северного Кавказа, по всей видимости, нет. Такие попытки
сравнительного изучения фонетического и грамматического строя кавказских языков
предпринимались раньше и предпринимаются отдельными языковедами и сейчас, но вряд ли
в очень скором времени они приведут к серьезным результатам, если не будут опираться на
известные компаративистские методы и приемы и не будут основаны на анализе реальных
письменных памятников.
20
   Н.С.Трубецкой. Мысли об индоевропейской проблеме. – Там же, стр. 44-59.
21
   Ю. Куликовский. Аланы по сведениям классических и византийских писателей. Киев, 1899.
22
   Впрочем, в полной мере эта точка зрения не преодолена т в наше время. Я.С. Вагапов, не
утверждая, что сарматы – прямые предки вайнахов, тем не менее был уверен, что ―среди
сираков и алан нахоязычное население составляло основной костяк‖: Я.С. Вагапов. Вайнахи
и сарматы: Нахский пласт в сарматской ономастике. Грозный, 1990, стр. 11. В такой
формулировке этническое и языковое родство сарматов не просматривается, однако
постоянные обращения Я.С. Вагапова к этой теме и идее, и не только в указанной книге,
говорят о близости ему «шароматской» версии.

                                           79
23
   Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 11-12.
24
  Там же, стр. 12.
25
   А.С. Чикобава. ―Ежегодник‖, его назначение и общелингвистические установки. – ЕИКЯ,
I, Тбилиси,1974, стр. 28.
26
    А.С. Чикобава. ―Введение в иберийско-кавказское языкознание‖: общие принципы и
основные положения. – ЕИКЯ, XII, Тбилиси, 1980, стр. 34.
27
   О.С. Ахманова. Словарь лингвистических терминов. М., 1969, стр.217.
28
   Там же, стр. 218.
29
   Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 12.
30
   Судя по тому, что для Г.А. Климова никакая другая традиция, кроме прероманской, не
ассоциируется с басками, это именно так.
31
   Там же, стр. 11.
32
    Придерживаясь мнения, что ―баскский стоит особняком‖, и склоняясь при этом к
родству баскского с романскими языками, В. Шишмарев не скрывал своего интереса к
исследованиям Г. Шухардта, К. Уленбека и особенно Н.Я. Марра, вначале связывавшего
баскский язык с армянским и постепенно перешедшего к иберо-кавказско-баскским
(картвело-баскским) параллелям. Не случайно сожаление В. Шишмарева, ―что это столь
блестяще начатое дело почти не нашло себе у нас продолжателей‖ (В. Шишмарев. Очерки
по истории языков Испании. М.-Л., 1941, стр. 37). За прошедшие после появления книги В.И.
Шишмарева шестьдесят лет таких продолжателей ―дела‖ Н.Я. Марра появилось
достаточно много.
33
   А.С.Чикобава. Введение в языкознание. Часть I. М., 1952, стр. 224.
34
   Там же.
35
    А.С. Чикобава. ―Введение в иберийско-кавказское языкознание‖: общие принципы и
основные положения. – ЕИКЯ, VII, Тбилиси, 1980, стр. 34-35.
36
    Так исследователи были вынуждены называть нахско-дагестанские языки, подчиняясь
запрету упоминать депортированных чеченцев и ингушей, с 1944 по 1957 г.
37
    И. Браун, Г.А. Климов. Об историческом взаимоотношении урартского и кавказских
языков. – План и тезисы докладов научной сессии. Тбилиси, 1954, стр. 50-51.
38
   А.С. Чикобава. Проблемы родства иберийско-кавказских языков. – Тезисы докладов 1-ой
региональной научной сессии по проблеме родства иберийско-кавказских языков. Махачкала,
1965, стр. 7.
39
   Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 12.
40
   А.С.Чикобава. Введение в языкознание. Часть I. М.,1952, стр. 227.
41
   См.: А.Н.Савченко. Сравнительная грамматика индоевропейских языков. М.,1974, стр. 29-
31.
42
   И.М. Дунаевская, И.М. Дьяконов. Хаттский (протохеттский) язык. – В кн.: Языки Азии и
Африки. III. М., 1979, стр.82-83.
43
   Здесь и далее ввиду отсутствия соответствующих символов в отдельных случаях нам
приходится применять наиболее близкие по начертанию другие. В данном случае для
обозначения звука, передаваемого в чеченском языке буквосочетанием хь, мы используем
латинский h.
44
   И.М. Дьяконов. Хурритский и урартский языки. – В кн.: Языки Азии и Африки. М., 1979,
стр. 53. Несмотря на разделение в заглавии, И.М. Дьяконов считает их по существу одним
языком: ―чрезвычайно близкие между собой языки, поэтому их целесообразно
рассматривать вместе‖ (стр. 50).
45
    Там же, стр. 53. Это замечание И.М. Дьяконова заслуживает самого серьезного
внимания: признание факта родства какой-то ветви иберийско-кавказских языков (не всех
ИКЯ) с любым из рассматриваемых древних языков будет одновременно означать отказ от
постулируемого большинством лингвокавказоведов генетического родства и единства
иберийско-кавказских языков. Если исследования тех ученых, кто этим занимается

                                           80
специально, приведут к такому результату (а исключать это мы не можем), то, видимо,
придется отказаться от самого ―понятия иберийско-кавказские языки‖. В настоящее
время серьезных оснований для этого нет.
46
   А.С. Чикобава. Введение в языкознание. Часть I. М., 1952. стр. 227.
47
   К.З. Чокаев. Вайн мотт – вайн истори. Грозный, 1991, стр. 11 (на чеч.яз.)
48
   Fr. Bopp. Die kaukasischen Glieder des indoeuropäischen Sprachstamms. Berlin, 1847.
49
    И. Бурковский. К вопросу о генетическом родстве картвельских и индоевропейских
языков. – Материалы Международного симпозиума, посвященного 100-летию со дня
рождения Арнольда Степановича Чикобава. Тбилиси, 1998, стр. 150.
50
    Там же, стр. 152. Несколько раньше то же самое в отношении северокавказских,
особенно нахских. языков утверждал Я.С. Вагапов: в частности, он считал, что
―нахоязычный этнос связан с индоевропейским миром отношениями отдаленного родства‖
(Проблемы происхождения кавказских народов‖. Махачкала, 1994, стр. 182).
51
   А.Д. Вагапов. Происхождение чеченцев с точки зрения языкознания. – В кн.: Актуальные
проблемы общей и адыгской филологии. Майкоп, 2001, стр. 35.
52
   Именно такова гипотеза Й. Карста, изложенная им в: Grundzüge einer vergleichenden
Grammatik des Ibero-Kaukasischen. Leipzig-Strassburg-Zürich,1932, Bd.I.
53
   Руслан Плиев. Хранитель тайн – язык… М., 1997.
54
   Подхватив эту идею Р.С. Плиева, отдельные паралингвисты в последнее время пытаются
обосновать уже ингушско-этрусскую версию, совершенно бездоказательно утверждая, что
этногенез ингушей восходит к этрускам, а с чеченцами у ингушей нет ничего общего ни в
плане этногенеза, ни в плане глоттогенетическом. Примечательно, что авторами и
апологетами таких ―версий‖ являются лица, не имеющие отношения к языкознанию и тем
более к языкознанию сравнительно-историческому, или языковеды, нашедшие только такой
способ заявить о себе в этой науке.
55
   Вряд ли необходимо излагать подробно суть яфетической теории Н.Я. Марра, хотя это
представляет интерес и поучительно особенно для начинающих языковедов.
Интересующихся подробностями отсылаем к соответствующим работам Н.Я. Марра и о
нем.
56
    См.: М.В. Бибиков. Византийские источники по истории Руси, народов Северного
Причерноморья и Северного Кавказа (XII-XIII вв.). – В кн.: Древнейшие государства на
территории СССР. М., 1982, стр. 134-141.
57
    А.С. Чикобава. ―Введение в иберийско-кавказское языкознание‖: общие принципы и
основные положения. – ЕИКЯ, VII, Тбилиси, 1980, стр. 34.
58
   Там же, стр.17-18.
59
    П.К. Услар. Этнография Кавказа. Языкознание. II. ―Об исследовании кавказских
языков‖.Тифлис, 1888, стр. 16. Спустя более века после этой самооценки П.К. Услара,
весьма скромной, мы можем отметить, что его исследования во многом определили ―пути
для будущих исторических исследований на Кавказе‖.
60
   А. Мейе. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М.-Л., 1939, стр. 50.
61
   А.С. Чикобава. Указ раб., стр. 11.
62
   О.С. Ахманова. Словарь лингвистических терминов. М.,1969, стр. 402.
63
   А.С. Чикобава. Введение в языкознание. Часть I. М., 1952, стр. 198.
64
   Там же, стр. 234.
65
   А.С. Чикобава. ―Введение в иберийско-кавказское языкознание…‖, стр. 11.
66
   Ю.Д. Дешериев. Изучение иберийско-кавказских языков в советскую эпоху. – Известия
ЧИНИИИЯЛ, т. 1, вып. 2, ―Языкознание‖, Грозный, 1959, стр. 35.
67
    Ю.Д. Дешериев. Сравнительно-историческая грамматика нахских языков и проблемы
происхождения и исторического развития горских кавказских народов. Грозный, 1963.
68
   См., напр., следующие его работы, в которых автор особенно настойчив в отстаивании
этого положения, приводя в его доказательство не очень убедительные лингвистические

                                            81
данные, в основном – данные по топонимике горных частей Чечни и Грузии: А.И.
Шавхелишвили. Из истории горцев Восточной Грузии: Тушетия XVI – первой половины XIX
в. Тбилиси, 1983, стр. 101-105; Он же. Грузино-чечено-ингушские взаимоотношения.
Тбилиси, 1992, стр. 85-99 и др.
69
   Ю.Д. Дешериев. Бацбийский язык. М., 1953.
70
    Ю.Д. Дешериев. Сравнительно-историческая грамматика нахских языков и проблемы
происхождения и исторического развития горских кавказских народов. Грозный, 1963, стр.
145-148.
71
   Там же, стр. 146.
72
    См.: Д.С. Имнайшвили. Историко-сравнительный анализ фонетики нахских языков.
Тбилиси, 1977.
73
   Г.А. Климов. Кавказские языки. – В кн.: Советское языкознание за 50 лет. М., 1967, стр.
332.
74
    Б.А. Серебренников. Проблема достаточности основания в гипотезах, касающихся
генетического родства языков. – В кн.: Теоретические основы классификации языков мира:
Проблемы родства. М., 1982, стр. 28.Кстати, в том, что языки народов Кавказа
образовали языковый союз, становятся уверенными все большее числе исследователей этих
языков, теряющих надежду установить их родство так, как этого требует Б.А.
Серебренников.
75
   Meillet A. Рецензия на: Caucasica, Ed. A.Dirr. – BSLP,1927, t.XXVII, f.2, p. 192-193. – Цит.
по: Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 114.
76
   А.В. Десницкая. Вопросы изучения родства индоевропейских языков. М.-Л., 1955, стр. 298.
77
   Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 11.
78
     ―Грузинский язык – единственный письменный язык для всех грузинских
племен…,единственный древнеписьменный язык среди иберийско-кавказских языков,
документированный с V в., и его показания ценны с точки зрения изучения истории этих
языков в целом‖: А.С. Чикобава. Грузинский язык. – ЕИКЯ, XI, Тбилиси, 1984, стр. 9.
79
   Автор надеется на понимание со стороны абхазцев, естественное стремление которых к
реализации права на самоопределение мы и не думаем подвергать сомнению. В связи с этим
уточняем, что такого рода справки мы даем по факту определения статуса республик и
народов в соответствии с нормами международного права, отодвигая на второй план свое
личное отношение к этим проблемам.
80
   См.: М.А. Кумахов. Теория генеалогического древа и вопросы дифференциации западно-
кавказских языков. – ―Вопросы языкознания‖, 1973, № 6.
81
   У некоторых авторов в качестве места проживания бацбийцев называется и с. Омало, но
здесь живут чагма-тушины, считающие себя выходцами из Дагестана и не говорящие на
бацбийском языке. Основное же население Омало – кистинцы.
82
   См.: Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 81-82.
83
   Г.А. Климов. Кавказские языки. – В кн.: Советское языкознание за 50 лет. М., 1967, стр.
334.
84
   Н.С. Трубецкой. Избранные труды по филологии. М., 1987, стр. 233-234, 271-272, 338. При
обосновании своей точки зрения Н.С. Трубецкой опирался по большей части на
звукосоответствия, хотя, конечно, им учитывался и иной материал.
85
    В.А. Кузнецов, И.М. Чеченов. История и национальное самосознание: Проблемы
современной историографии Северного Кавказа. Владикавказ, 2000, стр. 10.
86
   Сознавая, что даже в этом случае мы вряд ли можем позволить себе полнообъемный
анализ необъятного материала ―паранауки‖, ―объект и предмет интереса которой
‖весьма широк», отсылаем к упомянутой книге В.А. Кузнецова и И.М. Чеченова и другим
публикациям, ссылки на многие из которых имеются в этой работе.
87
   Р.С. Плиев. Хранитель тайн – язык… М., 1997, стр. 3-4.
88
   По мере возможности мы будем пользоваться символами латинской транскрипции для

                                              82
иберийско-кавказских языков, однако технические возможности компьютера не
безграничны, поэтому в отдельных случаях придется вводить другие (похожие) символы: в
каждом таком случае будут даны пояснения.
89
    Впрочем, есть и примеры обратного порядка, когда исторические корни чеченцев и/или
ингушей параученые пытаются возвести к другим древним народам и этническим группам,
опираясь на сомнительные историко-этимологические параллели и аналогии. Показательно
в этом отношении выступление на симпозиуме памяти А.С. Чикобава (1998 г.) инженера-
строителя из Ингушетии Б.А. Арсамакова: в тезисах он пишет только о значительном
влиянии древнетюркских диалектов (?) на весь строй ингушского языка (―Материалы
Международного научного симпозиума…‖, стр. 135-136), но в самом выступлении в нашем
присутствии говорилось ни много ни мало о том, что ингуши – потомки древних тюрков.
90
    Р.С.Плиев. Нахские языки – ключ к этрусским тайнам. Грозный, 1992, СТР.9. Все-таки
древние языки или язык? Неужели Р.С.Плиев всерьез полагает, что 1 – 2 тысячи лет назад
нахи говорили на трех языках? Как же тогда с ―первоязыком‖, ―мощный пласт слов
которого‖ до сих пор сохраняют нахские языки?
91
    Р.С. Плиев. Указ. раб., стр. 3.
92
    М. Фасмер. Этимологический словарь русского языка. В четырех томах. Т. III. М., 1987,
стр. 745.
93
      Из-за отсутствия однобуквенного символа для обозначения аффрикаты дж,
используемого в латинской транскрипции иберийско-кавказских языков, обозначаем ее двумя
буквами – d, ž.
94
    См. об этом, например, в книге В.А. Кузнецова и И.М. Чеченова, цитированной выше (стр.
14-16 и др.), где речь идет об искажении этногенеза ―русов‖, ―русичей‖ представителями
интеллигенции, в том числе и научной, являющимися, как правило, специалистами в
областях, имеющих мало отношения к истории.
 95
     Библия: Книги священного Писания Ветхого и Нового Завета. Канонические. В русском
переводе с Параллельными Местами. Германия, ―Христианское издательство‖, 1992,
―Бытие‖, гл. 8.
96
     Коран. Перевод с арабского Г.А. Саблукова (синхронный с арабским текстом).
Репринтное издание МП ―Миф‖ (М., 1991) с третьего издания (Казань, 1907), ―Корова‖,
стих 81.
97
    См.: Вильгельм фон Гумбольдт. Проверка исследований о коренных обитателях Испании
посредством баскского языка. – В его кн.: Язык и философия культуры. М., 1985, стр. 350-
359.
98
    Там же, стр. 354.
99
    Там же. Кстати, есть (и были) и другие теории первородства того или иного народа и
языка, исходившие от известных в мире исследователей и мыслителей. Так, опираясь на
соответствующие места в Библии, армянские мыслители одно время считали первым
языком человечества еврейский, а с XVIII до середины XIX в. утверждали и по-своему
доказывали, приводя уже и некоторые лингвистические данные, что в основе всех языков
человечества был армянский язык (здесь к ним присоединился Иоанн Иоахим Шрѐдер в
―Thesaurus linguae armenicae‖, 1711 г., Амстердам).
100
     Н.Я. Марр. К Бакинской дискуссии об яфетидологии и марксизме. Баку, 1932, стр. 44. О
―синдроме‖ Марра в 50-60 гг. и особенно в сегодняшней Грузии см. у В.А. Кузнецова и
И.М.Чеченова в : ―История и национальное самосознание…‖, стр. 18-24.
101
      Эта традиция сейчас возрождается. О родстве армянского и осетинского языков
немало говорилось участниками Международной научной конференции, посвященной 100-
летию со дня рождения В.И. Абаева, в ноябре 2000 г. во Владикавказе.
102
     Огузы – от имени мифического прародителя тюрков Огуз-хана, которому посвящено
эпическое сказание о легендарной родословной тюрков ―Огуз-наме‖. Этногенетические
―родственники‖ азербайджанцев – турки, туркмены, гагаузы, каракалпаки. Тюркоязычные

                                           83
племена Огузов с 7 по 11 в. расселялись в Центральной и Средней Азии, в середине 11 в.
часть Огузов заселила южнорусские степи, другая часть, возглавленная сельджуками,
завоевала страны Передней Азии.
103
     Кыпчакская группа тюркских языков восходит к кыпчакскому (или куманскому, или
половецкому) языку – языку половцев (куманов, кыпчаков). Половцы – тюркоязычный народ,
который в 11-12 вв. занимал большие территории в южнорусских степях и совершал
частые набеги на Русь с середины 11 до начала 13 в. В 13 в. были разгромлены и покорены
монголо-татарами. Часть половцев после поражения ушла на территорию нынешней
Венгрии, значительная часть рассеялась по соседним территориям, в том числе ушла
дальше на юг, в том числе на Кавказ.
104
    С.И. Брук. Население мира: Этнодемографический справочник. М.,1986, стр.360. Данные
о народах и языках, перечисленных выше, составлены с использованием статистических и
этнодемографических материалов, выбранных из следующих источников: Демографический
энциклопедический словарь. М., 1985; Советский энциклопедический словарь. М., 1979; С.И.
Брук. Население мира: Этнодемографический справочник. М.,1986; Население мира:
Демографический справочник. М., 1989.
105
    А.С. Чикобава. Введение в языкознание. Часть I. М., 1952, стр. 199.
106
    Там же, стр. 219.
107
    См., например, статьи в кн.: Баскский язык и баскско-кавказская гипотеза. Тбилиси,
1976. См. также: Ш.В. Дзидзигури. Баски и грузины. Тбилиси, 1979.
108
    Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 29-30.
109
    В.И. Абаев. История языка и история народа. – В его кн.: Избранные труды. II. Общее и
сравнительное языкознание. Владикавказ, 1995, стр. 223. И вместе с тем ―синхронное
описание относится к описанию с учетом истории не как два равноценных, равноправных,
независимых и разноплановых способа познания, а как менее совершенное познание
относится к более совершенному… Это лишь ступень, этап на пути к более совершенному,
более ценному познанию статики – через историю‖ (там же, стр. 165).
110
    Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. – В его кн.: Труды по языкознанию. М., 1977, стр.
248.
111
    В.И. Абаев. Указ. раб., стр. 225.
112
     См.: Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 108-114;
цитировавшуюся ранее (в главе IV) рецензию А. Мейе на ―Caucasika‖ А. Дирра, стр. 192-193;
и др.
113
    Г.А. Климов. Указ. раб., стр. 112.
114
    Там же, стр. 113.
115
    Г. Пауль. Принципы истории языка. М., 1960, стр. 42-43.
116
    См.: А.А. Магометов. Агульский язык. Тбилиси, 1970, стр. 17; Он же. Табасаранский
язык. Тбилиси, 1965, стр. 27.
117
    А.А. Магометов. Табасаранский язык. Тбилиси, 1965, стр. 45.
118
    Там же, стр. 55.
119
    А.А. Магометов. Агульский язык. Тбилиси, 1970, стр. 33.
120
    А.А. Магометов. Агульский язык, стр. 34.
121
     Необходимое уточнение: речь идет о фонемах, а не о звуках: эти понятия часто
смешивают, и связано это не только с авторскими ошибками, но и с недостаточной
разработанностью фонологии кавказских языков. Именно поэтому у нас не может быть
уверенности и в том, что приведенные выше данные о фонологическом составе
соответствующих языков соответствуют действительности, хотя, конечно, в целом они
дают адекватное представление о нем.
122
    У.А. Мейланова, Б.Б. Талибов. Преруптивы в консонантной системе лезгинских языков. –
ЕИКЯ,XIV, Тбилиси, 1987, стр. 263.
123
    Ю.А. Тхаркахо. Об одной фонетической закономерности в адыгских языках. – ЕИКЯ, I,

                                            84
Тбилиси, 1974, стр. 91.
124
    Это не только наше мнение. См. у Г.А. Климова: ―Преимущественно агглютинативный
морфологический тип кавказских языков был, как известно, замечен еще на раннем этапе их
изучения. С максимальной последовательностью он реализован в абхазско-адыгской группе,
несколько менее отчетлив в картвельской и еще менее последователен в нахско-
дагестанской‖ (Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 145).
125
    И.Ю. Алироев, А.Д. Тимаев, М.Р. Овхадов. Введение в нахское языкознание. Грозный, 1998,
стр. 23.
126
    Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 151.
127
    А.С. Чикобава. К генезису личного спряжения в грузинском языке. – ЕИКЯ, III, Тбилиси,
1976, стр. 23.
128
    Там же.
129
    Там же, стр. 24.
130
     Подробно об этих и других структурно-типологических и характерологических
свойствах предложения в иберийско-кавказских языках см. в первых трех главах нашей
работы: Типологический синтаксис чеченского простого предложения. Нальчик, 2004.
131
    Л. Ельмслев. Пролегомены к теории языка. – ―Новое в лингвистике‖. Вып. I. М., 1960,
стр. 272-273.
132
    С.К. Шаумян. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 29.
133
    В.Г. Гак. Сравнительная типология французского и русского языков. М., 1989, стр. 26.
134
    А.С. Чикобава. Узловые вопросы исторической фонетики иберийско-кавказских языков. –
ЕИКЯ, I, Тбилиси, 1974, стр. 46.
135
    Здесь мы применяем используемый Д.С. Имнайшвили (―Историко-сравнительный анализ
фонетики нахских языков‖. Тбилиси, 1977, стр. 205-210) знак ω для обозначения этого
звука, соответствующий [‘] в латинской транскрипции (ЕИКЯ, I, 1974), следовательно, на
самом деле речь идет о комплексах b‘, d‘, m‘, n‘, dz‘, dž‘.
136
    О.С. Ахманова. Словарь лингвистических терминов. М., 1969. стр. 31.
137
    Хотя вряд ли можно утверждать, что внутренняя флексия – основное средство
образования множественного числа даже существительных мужского и женского рода на
–er (ср. der Mitter ―посредник‖ – die Mitters ―посредники‖, die Mutter [технич.] ―гайка‖– die
Muttern ―гайки‖).
138
    А.Д. Тимаев. Категория грамматических классов в нахских языках. Ростов-на-Дону, 1983,
стр. 9.
139
    См.: Арн. Чикобава. К генезису личного спряжения в грузинском языке. – ЕИКЯ, III,
Тбилиси, 1976, стр. 21.
140
    А.А. Магометов. Агульский язык. Тбилиси, 1970, стр. 118.
141
    См.: А.А. Магометов. Табасаранский язык. Тбилиси, 1965, стр. 196.
142
      См.: З.Г. Абдуллаев. Проблемы эргативности даргинского языка: Аспекты
типологического исследования. М., 1986, стр. 211.
143
    Г.Б. Муркелинский. О глаголах переходных и непереходных в лакском языке. – ЕИКЯ, IV,
Тбилиси, 1977, стр. 211.
144
    В сущности, понятие ―эргативный‖ для грузинского языка условно. Не случайна оговорка
Г.А. Климова: ―Повествовательный падеж, нередко приравниваемый к эргативу…‖
(Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр.68). В грузинских грамматиках этот
падеж называют повествовательным.
145
     Личные местоимения (не существительные) в грузинском языке характеризуются
―бедностью‖ падежных форм: у большинства только две формы – именительный и все
другие, кроме родительного падежа, совпадающие с именительным, и родительный падеж.
В это число входит и igi, у которого именительный и повествовательный падежи
совпадают.
146
    Не говоря уже о том, что ―говорить об устойчивом и всеохватывающем эргативе

                                             85
применительно к данной группе языков представляется преждевременным‖: М.А. Кумахов.
Очерки общего и кавказского языкознания. Нальчик, 1984, стр. 123.
147
    См. указ. раб. З.Г. Абдуллаева, стр. 10-11. Правда, не во всех приведенных у этого автора
случаях речь может идти именно об эргативе. Например, в Nu quli balculera ―Я поле
вспахиваю‖ З.Г. Абдуллаев видит эргативный объект quli с аффиксом эргатива –li, хотя на
самом деле это инструментив, подобный чеченскому творительному в пространственном
значении в предложениях типа So ārienca ōxuš vu ―Я поле вспахиваю‖, буквально: ―Я полем
вспахивая есть‖ (подробнее см.: А.И. Халидов. Даргинск. Nu quli balculera и чеченск. So
ārienca ōxuš vu. – Тезисы докладов научно-практической конференции ―Вузовская наука –
народному хозяйству‖, посвященной 30-летию преобразования ЧИГПИ в ЧИГУ, Грозный,
2002).
148
    З.Г. Абдуллаев. Указ. раб., стр. 155-160.
149
    Иное представление о смешанном типе эргативности у Г.А. Климова, который, имея в
виду отражение класса или лица объекта в глаголе как признак глагольного типа и
морфологическую маркировку субъекта и объекта в виде эргатива и ―абсолютива‖ в именах, к
смешанному типу склонен отнести ―подавляющее большинство кавказских (за исключением
абхазского, абазинского, лезгинского, агульского, а также — с некоторыми оговорками -
картвельских)‖: Г.А. Климов. Очерк общей теории эргативности. М., 1973, стр.43. Если бы объект
посредством классного экспонента отражался в структуре глагола хотя бы часто, может быть,
с Г.А. Климовым можно было бы согласиться, но это, однако, вовсе не обязательно и происходит
крайне редко, например, в чеченском языке. Видимо, поэтому и Г.А. Климов на следующей
странице приводит нахско-дагестанские языки под рубрикой именного типа.
150
      Здесь, видимо, не следует обобщать, поскольку последовательно эргативная
конструкция реализуется лишь в чанском (лазском) языке, а в нем она действительно
построена по образцовому именному типу. В отдельных картвельских языках эргативная
конструкция практически разрушилась и в них заметна явная тенденция к номинативизации
всей конструкции предложения.
151
    См.: Ли Цзиньси, Лю Шижу. Еще раз об изучении грамматики – разграничение частей
речи и проблема существительных. – ―Новое в зарубежной лингвистике‖, вып. XXII, М.,
1989, стр. 88.
152
    См.: Фу Цзыдун. Функция и позиция слова. – Там же, стр. 70-71.
153
     Например, в немецком языке: ―В стилистически нейтральном повествовательном
предложении с именным субъектом и объектом всегда преобладает порядок слов, при
котором субъект предшествует объекту, то есть тип SVO (А.А. Зеленецкий, П.Ф.
Монахов. Сравни-тельная типология немецкого и русского языков. М., 1983, стр. 225). Еще
более ограничен словопорядок во французском языке, где ―теоретически возможны 6
словопорядков‖, но при служебных местоимениях только два – VSO или OVS (В.Г. Гак.
Cравнительная типология французского и русского языков. М., 1989, стр. 207).
154
    Г.А. Климов. Введение в кавказское языкознание. М., 1986, стр. 101.
155
    Там же.
156
    Русская грамматика. В двух томах. Т.II, М., 1982, стр. 91.
157
    Там же, стр. 91.
158
     И.И. Ковтунова. Современный русский язык: Порядок слов и актуальное членение
предложения, М., 1976, стр. 15-16.
159
    Там же, стр. 16.
160
    См.: Грамматика современного русского литературного языка. М., 1970, стр. 560-564;
Русская грамматика, В двух томах. Т.II, М., 1982, стр. 150-154.
161
    С.И. Кокорина. О семантическом субъекте и особенностях его выражения. М., 1979,
стр. 6.
162
    Там же.
163
    ―Свободный словопорядок‖, ―несвободный словопорядок‖ – понятия условные, видимо, в

                                             86
применении к любому языку. Говоря словами П. Рестана, ―абсолютно контекстно
свободные предложения, конечно, представляют собой фикцию‖ (Пер Ростан. Позиция
личной формы глагола в некоторых элементарных повествовательных предложениях в
современном русском языке. - ―Новое в зарубежной лингвистике‖, вып. ХV, М.,1985, стр.
476). Но тот же П. Рестан допускает, что в языке могут быть контекстно-свободные
―гномические‖ предложения, передающие тривиальные истины вроде Птицы поют, в которых
изменение порядка слов в принципе возможно, но для которых порядок SV, при котором они
и вне контекста вполне понятны, обычен и достаточен. В своих примерах мы
ориентируемся именно на внеконтекстные интерпретации таких высказываний и номинаций.
В контексте может оказаться, что пропозиция Бабушка замечательная переводима в
словосочетание с тем же словопорядком: Кто к нам пришел-то?... – Бабушка
замечательная.
164
    Т.И. Дешериева. Формализация и категоризация в разноструктурных языках. М., 1996,
стр. 171.
165
    А если Dečig dās däqqina ―дрова отец нарубил‖, где объект не в непосредственной
препозиции к глаголу?
166
    См.: Ю.Д. Дешериев. Чеченский язык. – В кн.: Языки народов СССР. Том четвертый.
Иберийско-кавказские языки. М., 1967, стр. 206.
167
    См.: И.О. Гецадзе. К вопросу о порядке слов в абхазско-адыгских языках. – ЕИКЯ, IX,
Тбилиси, 1982. стр. 88-93.
168
    Там же, стр. 89.
169
    А если пойти дальше и переместить в позицию-2 Kama )? Вероятно, тоже без
                                                               č ič
изменений. но, Alxas d-i-r-toit amač
                                   ič      (Dara K наверное, не потому, что словопорядок
свободный, а по той причине, что в глаголе субъект и объект аффиксально обозначены.
170
    И.О. Гецадзе. Категория глагольного вида и аспектуальность в грузинском языке. –
Теория грамматического значения и аспектологические исследования. Отв. Ред. А.В.
Бондарко. Л., 1984, стр. 260.
171
    Там же.
172
    Подробно см.: А.И. Халидов. К определению видового инварианта чеченского глагола. –
ЕИКЯ, XIV. Тбилиси, 1987, стр. 183-190.
173
    Н.Т. Гишев. Глагол адыгейского языка. М., 1989, стр. 146-147.
174
    И.О. Гецадзе. Указ. раб., стр. 260-261.
175
    Там же, стр. 261-262.
176
    Там же, стр. 265.




                                           87
ЧАСТЬ II.
    88
  ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ НАХСКИХ ЯЗЫКОВ




                     Г Л А В А I.
      ПРОБЛЕМА ОБОСНОВАНИЯ ГЕНЕТИЧЕСКОГО РОДСТВА И
      СИНХРОННО-ТИПОЛОГИЧЕСКОГО ЕДИНСТВА НАХСКИХ
                         ЯЗЫКОВ
     До недавнего времени общие генетические корни и синхронное родство
чеченского, ингушского и бацбийского языков не вызывали никаких сомнений у всех
языковедов, кто тем или иным образом касался этой проблемы. Мало кто из языковедов
сомневается в этом и сейчас, но в последнее время проблемы языка (особенно историко-
языковые проблемы) стали предметом занятий и обсуждения не только ученых-
языковедов. В этой области пытаются проявить себя также специалисты в других областях
– в истории, философии, фольклористике, литературе и т.д. К сожалению, события
последних лет, имевшие место в Чеченской Республике, послужили для некоторых
представителей ингушской интеллигенции поводом для все более настойчивых попыток
отмежеваться от чеченцев. Под это подводится и научная база: делаются попытки
обнаружить и обосновать родство ингушского языка и ингушского народа с какими
угодно другими древними языками и народами, но так, чтобы при этом не
обнаруживалось родства и связей с чеченским языком и народом. Не исключено, что
подобной ревизии, без необходимого научного обоснования, подвергнется взаимное
родство и других иберийско-кавказских языков, включаемых нами в соответствующие
группы по признакам генетической и типологической общности. Поскольку не все такие
попытки безобидны, есть смысл обратиться к некоторым из них, с тем, чтобы понять,


                                           89
насколько предвзято и часто непрофессионально подходят к обсуждению и решению
этногенетических проблем некоторые наши коллеги и параученые.
     Сомнение в кавказской языковой общности, в наиболее убедительной форме
высказывавшееся Н.С. Трубецким, который видел на месте одной иберийско-кавказской
как минимум две языковые семьи (картвельскую и северно-кавказскую), 177 может быть
нами принято или не принято, но это область научной полемики, в которой у каждой из
сторон могут быть свои весомые аргументы. Фактически состоявшееся разделение
нахско-дагестанской группы на две (нахскую и дагестанскую) не менее обоснованно, чем
еще не преодоленное постулирование единой нахско-дагестанской группы (см. работы
Г.А. Климова). Но есть еще по-своему ―оригинальные‖ концепции, без достаточных на то
оснований отвергающие взаимное родство языков внутри сложившихся групп. К их числу
относятся: попытка известного историка А.И. Шавхелишвили обосновать
принадлежность бацбийского (цова-тушинского) языка к картвельским, переходящая у
него из книги в книгу; малоубедительные и имеющие немного общего с наукой
―лингвистические штудии‖ паралингвистов, желающих видеть корни чеченского (или
ингушского) языка где угодно, но не на Кавказе, и в составе какой угодно языковой семьи,
кроме кавказской (иберийско-кавказской).
     Структурно-типологическое единство нахских языков вряд ли подлежит сомнению,
а общий этногенез и глоттогенез этих народов и языков, может быть, не столь
основательно доказуемы и очевидны, как родство индоевропейских, тюрских и других
народов и языков (особенно в связи с бацбийским фактором), но все же достаточно
убедительно обоснованы в историко-этнологической и лингвистической литературе, чтобы
не быть подвергнутыми поверхностной ревизии. Тем не менее все еще появляются работы,
в которых бацбийский язык отделяется от чеченского и ингушского (А.И. Шавхелишвили)
или же ингушский язык зачисляется в ―родственники‖ тюркских (такую попытку
предпринял начинающий исследователь Б.И. Арсамаков). Если последнее – из области
измышлений паралингвиста, то первая концепция разрабатывается серьезным историком-
ученым, разбирающимся и в основных вопросах языкознания, к тому же этническим
бацбийцем, владеющим и своим родным бацбийским, и чеченским, и грузинским
языками. Поэтому к его концепции приходится отнестись серьезнее: не потому, что она
может быть принята, а по той причине, что отстаиваемая с таким упорством точка зрения
остается еще слабо оппонированной.
     Один из сильных аргументов против разрабатываемой А.И. Шавхелишвили
концепции – это ―общенахские слова в бацбийском (цова-тушинском) языке, не
встречающиеся в современных чеченском и ингушском литературных языках‖,
приведенные исследователем нахских (в том числе и бацбийского) языков К.Т.
Чрелашвили в докладе на научной сессии в г. Грозном (1983 г.). Эти слова (приведенные
ниже и некоторые другие) ―принадлежат исконному нахскому лексическому фонду‖:
жагно ―книга‖, гаг ―гроздь винограда‖, Iунал ―зарплата‖, цIелтIи ―новый год‖, мекх
―кушетка‖, мокх ―песня‖, демцIрик ―загадка‖, пIир ―отара‖, чхьог ―замешанный свежий
сыр‖, нажтIар ―кочевье‖, сухтухи ―насморк‖, псал ―корь‖, мавад ―золотуха‖, чхиндур
―носок‖. 178 Некоторые сомнения могут вызывать отдельные слова: не связано ли,
например, жагно с жайна ―книга, преимущественно религиозного содержания‖, широко
употребляемым и в чеченском, и в ингушском языках? псал и чхиндур – анлаутные
стечения пс и чх вряд ли нахские, но обычны для грузинского языка. Однако в целом сам
факт сохранения в бацбийском языке исконно нахских слов, отсутствующих в
современных вайнахских языках, не в пользу гипотезы А.И. Шавхелишвили (именно
гипотезой, а не концепцией, вернее будет назвать идею, выдвигаемую им).
     По всей видимости, занимаемая в этом вопросе А.И. Шавхелишвили позиция
продиктована не столько убежденностью в ненахском, картвельском этногенезе и
глоттогенезе бацбийцев и их языка, сколько по-человечески понятным желанием автора

                                            90
обосновать картвелоавтохтонность бацбийцев на территории Грузинского государства.
Однако для этого не обязательно было отделять бацбийцев от чеченцев и ингушей,
достаточно было повнимательнее и без предубеждения отнестись к исследованиям
ученых, в том числе и грузинских, дающим определенное основание считать, что в
древности нахи расселялись и южнее, в северных районах современной Грузии,
косвенными свидетельствами чему являются, в частности, многочисленные нахоязычные
топонимы Сванетии и Кахетии. О продвижении пранахских племен с юга на север, их
расселении и рассредоточении части из них на населяемых другими современными
народами территориях в свое время писал Л.О. Бабахян, 179 и его основные наблюдения и
выводы еще никем не опровергнуты. Введенные в научный оборот Л.О. Бабахяном и
некоторые другие материалы позволяют не только считать осевших в древности в Кахетии
предков бацбийцев нахами, но и предполагать более тесные, чем кажется, связи нахов с
пшавами, хевсурами, двалами, сванами. Что касается приводимых у А.И. Шавхелишвили
данных о картвельско-бацбийских параллелях, и не только лексических, то эти
параллели вполне объяснимы с учетом малопрецедентного влияния грузинского этноса и
грузинского языка на бацбийцев. Кроме того, хоть и в значительно меньшей степени,
подобные параллели наблюдаются и между другими нахскими языками и грузинским
языком. Вместе с тем уже того материриала, который приводят И.Ю. Алироев и др. в
качестве общенахского лексического фонда, 180 вполне достаточно, чтобы не согласиться с
―лингвистическими штудиями‖ А.И. Шавхелишвили. Наконец, и генетическое, и
синхронно-типологическое родство бацбийского языка с чеченским и ингушским языками
настолько обстоятельно и убедительно показано в работах Ю.Д. Дешериева, К.Т.
Чрелашвили и других авторов, что возвращение к этому вопросу с противоположных
позиций представляется не совсем уместным, особенно если при этом игнорируются
многие работы исследователей-кавказоведов, отстаивающих и доказывающих
традиционную точку зрения.
      ―Концепция‖, к которой возвращает нас Б.И. Арсамаков (причем явно заблуждаясь,
считая ее своей, ―новой‖), по своей сути не нова. На протяжении многих лет тюркский
(в частности и особенно кумыкский) элемент в языке и культуре вайнахов, и главным
образом чеченцев, прослеживается Г.-Р.А.-К. Гусейновым. Делается им это в более
утонченной, осторожной манере и профессионально, причем без откровенного
навязывания идеи о тюркском корне нахских языков и этноса. Хотя впечатление
такого навязывания не может не возникнуть из-за постоянного внушения этим
автором исключительной (и явно преувеличиваемой им) роли тюркских языков,
особенно кумыкского, в обогащении чеченской лексики. 181 В своей критике этой
―концепции‖ А.Д. Вагапов, безусловно, прав, 182 и по существу к ней нечего добавить.
Не было бы необходимости полемизировать и с Б.И. Арсамаковым, 183 если бы он
ограничился лишь заявленным в тезисах своего доклада и не пошел дальше в устных
выступлениях. В тезисах речь идет о существенном влиянии древнетюркских
кочевников, проходивших в своих набегах на Грузию через населенную современными
ингушами территорию, особенно о влиянии на быт, культуру и язык предков ингушей
той части тюрков, которые оседали здесь, не продвигаясь дальше в Грузию или
возвращаясь из Грузии. Такие языковые контакты и тюркское влияние на язык и
культуру ингушей (и не только ингушей) мало кто возьмется оспаривать, но в самом
своем выступлении на заседании секции Б.И. Арсамаков настаивал ни много ни мало на
том, что ингуши – потомки древних тюрков и исторические корни связывают ингушей
не с чеченцами и тем более не с бацбийцами, а с тюрками. ―Аргументировалось‖ это
тем, что, например, ―ингушский свадебный обряд ближе к кумыкскому, чем к
чеченскому‖, кроме того, ―тюркская лексика глубоко проникла во все сферы
жизнедеятельности предков ингушей‖. 184 Видимо, у этого автора не было возможности
выяснить, что свадебный обряд кумыков ближе к чеченскому и что многие его

                                            91
элементы кумыки переняли у чеченцев. Что касается проникновения тюркской лексики
в ингушский язык, то, даже если не оспаривать некоторые сомнительные этимологии,
почти все примеры Б.И. Арсамакова имеют в равной мере отношение и к чеченскому
языку. Более того, тюркизмов, особенно топонимических и антропонимических, в
чеченском языке еще больше, чем в ингушском. Иначе и не могло быть при
многовековом совместном проживании в приграничных друг с другом районах Чечни и
Дагестана чеченцев и кумыков (при этом следует иметь в виду, что ингуши и кумыки
никогда не были непосредственными соседями). О тюркско-вайнахских контактах и
влиянии тюркских языков на вайнахские стало известно не сейчас и не только из
исследований Г.-Р.А.-К. Гусейнова. Об этом еще в XIX в. с предельной точностью и
сдержаннее, чем наши современники, писал П.К. Услар. 185 Тюркские заимствования
получили достаточное освещение и в работах наших современников и их недавних
предшественников. 186 Материалов, наблюдений и выводов, содержащихся только в
этих работах, достаточно, чтобы не заблуждаться в этом вопросе и не преувеличивать
роль кумыкского и иных тюркских языков и тем более не поднимать надуманных
этногенетических и глоттогенетических вопросов в этой связи.
      В пользу несомненного генетического родства чеченского и ингушского языков
говорит и факт определения ингушского языка как одного из диалектов единого чечено-
ингушского языка Д.Д. Мальсаговым и некоторыми его предшественниками. Отмечая, что
―профессор Яковлев и З.К. Мальсагов считали чеченцев и ингушей этнически настолько
близкими (вернее было бы сказать едиными), что предложили называть их общим
наименованием‖ – нахами (З.К. Мальсагов) и вейнахами (Н.Ф. Яковлев), ссылаясь также на
мнение Н.Ф. Яковлева о том, что следует говорить не об ингушском языке, а об ингушском
диалекте единого вайнахского языка, Д.Д. Мальсагов сам пришел к тому же выводу и
всегда его отстаивал. 187 Вряд ли сейчас уместна полемика о том, обладает или нет
ингушский язык реальной языковой самостоятельностью. С учетом того состояния, в
котором он находится сейчас, и национального самосознания ингушей, что также
немаловажно, особенно в наше время, понятие ―ингушское наречие‖ вряд ли применимо.
Однако сама возможность постановки в недавнем прошлом вопроса о едином для чеченцев
и ингушей языке важна для нас с другой точки зрения. Если ингушский язык настолько
близок к чеченскому, что его можно было назвать наречием одного единого языка (чечено-
ингушского), и если ингушский язык не знает диалектного дробления, видимо, можно
предположить, что это один из диалектов общего для чеченцев и ингушей языка в
прошлом. А это в свою очередь значит, что подтверждение общего глоттогенеза чеченцев
и ингушей диалектными данными значит, что подтверждение общего глоттогенеза
чеченцев и ингушей диалектными данными может быть вполне убедительным. В
несколько ином плане, с учетом большего обособления их от чеченцев и ингушей (в
результате многовекового контактирования с грузинским народом), можно было бы
разработать этот довод и в применении к бацбийцам и их языку. Впрочем, здесь, кроме
собственно лингвистических факторов и данных истории, в пользу родства бацбийцев с
чеченцами и ингушами говорит отношение самих этих народов к данной проблеме.
      Общее для всех трех народов наименование нах ―люди‖ и употребляемое для наименования
чеченцев и ингушей вайнах ―наши люди‖ – понятия, исходящие только во втором случае
(вайнах) от самих этих народов. Первое слово – нах – вообще искусственное, введенное в 30-ые
годы XX в. в научный обиход З.К. Мальсаговым. Скорее всего это (не само слово, а понятие в этом
значении) производное от вайнах. Говорит ли это о том, что в представлении ―нахов‖ вайнахи –
это ―наши люди‖, а бацбийцы – ―чужие‖? Можно было бы строить такие предположения, если бы
нах было самоназванием чеченцев, ингушей и бацбийцев, если бы вообще в каком-нибудь из
этих языков слово имело иное значение, кроме ―люди‖, и оно употреблялось как этноним. Ни
один чеченец или ингуш не назовут, скажем, ни одного ―наха‖ этим словом, но любого говорящего
на своем ―наречии‖ назовут ―вайнах‖ (вайнехан стаг ву иза - ―наш человек /нашего народа человек

                                              92
он‖), при этом кистинцы из Панкисского ущелья вводятся сюда обязательно. О сознательном
исключении их соседей-бацбийцев из числа народов, объединяемых этнонимом ―вайнах‖,
говорить нет оснований, хотя действительно при этом их часто не имеют в виду. Объяснение здесь
следует искать в удаленности бацбийцев от Чечни и Ингушетии и в отсутствии вследствие этого
тесных постоянных контактов с их жителями. Не все чеченцы, например, даже знают о
существовании этого родственного им народа. Кроме лингвистического фактора (речь бацбийцев
трудно воспринимаема чеченцами и ингушами), здесь не мог не сказаться и фактор религиозный:
принадлежность бацбийцев к христианству не могла не наложить отпечатка и на их
этнокультурный облик, во многом определяемый влиянием христиан-грузин. Тем не менее,
терпимо относящиеся к таким различиям наши современники, уловив сходство своей и
бацбийской речи, что при всех различиях между бацбийским и вайнахскими языками не
проблематично, уверенно называют вайнахами и бацбийцев. Точно так же многие
бацбийцы сами считают допустимым и правильным применение к себе этого этнонима.
Поэтому с уверенностью можно сказать, что введенное когда-то языковедами условное
наименование трех народов – нахи – так и останется принадлежностью словаря ученых и
не будет принято самими ―нахами‖.
      Рассматривая и исследуя проблемы генетического родства и синхронно-
типологического единства языков, в первую очередь или преимущественно ссылаются на
лексику и выявляют общий для этих языков лексический фонд. Наиболее достоверными
(а для решения проблемы генетического родства – единственно достоверными) считаются
лексические совпадения и расхождения, которые относятся к исконной лексике.
Исконную лексику ищут среди названий основных орудий труда и охоты, названий
домашних животных, анатомических названий, названий важнейших предметов
домашнего обихода и т.д., т.е. в ―основном фонде языка‖. Конечно, сами по себе
лексические совпадения не могут быть доказательством родства языков, но вряд ли
возможно, чтобы у неродственных языков подавляющее большинство слов с достаточно
древними, старыми корнями совпадало.Вместе с тем количественный подход к
определению общего для языков лексического фонда, особенно если он не учитывает
―возраст‖ последнего, не всегда позволяет достоверно определить или доказать
родственность или даже типологическую общность языков. То и другое обычно, но не
обязательно всегда предполагает совпадение в сравниваемых языках большинства слов.
Большая или меньшая отдаленность носителей родственных языков друг от друга и
связанное с этим отсутствие непосредственных длительных контактов между собой, – с
одной стороны, и достаточно сильное влияние другого языка, особенно одного с ним
происхождения или принадлежащего этнически близкому народу, как в нашем случае с
бацбийским и грузинским языками, – с другой, могут привести один из
близкородственных языков к значительному расхождению со своими ―близкими
родственниками‖ и все более тесному сближению его с соседним языком – ―донором‖.
Именно это происходило и происходит с бацбийским языком. По различным данным
разных авторов, которые по-своему интерпретируются уже ―параучеными‖, в чеченском и
ингушском языках совпадают до 70% слов, из них более 40% – полностью, т.е. и в
звучании, и в написании. Такие сведения находим у О.П. Егорова, Ю.Д. Дешериева и
цитирующих их авторов. С другой стороны, бацбийский язык, по данным Ю.Д.
Дешериева, совпадает с чеченским и ингушским лексически только на 10-15%. Казалось
бы, лексическое расхождение бацбийского языка с вайнахскими настолько велико, что
может вызвать сомнение в родстве этих языков. Но даже если речь идет о 15%, –это слова,
которые отнесены к исконно нахскому фонду и составляют в каждом из этих языков
―основной словарный фонд‖ (некоторые заимствованные бацбийским языком из русского
или через русский, из русского через грузинский слова, входящие в эти 15%,настолько
малочисленны, что на общую картину не влияют). Среди них выделяются слова, которые
полностью совпадают в звучании и написании во всех трех языках (о написании

                                             93
бацбийских слов мы говорим условно, так как бацбийский язык бесписьменный). Это
такие слова, как нах ―люди‖, дегI ―тело‖, букъ ―спина‖, мохк ―земля; страна‖, бутт
―месяц‖, буц ―трава‖, дош ―слово‖, шо ―год‖, цIа ―комната; дом‖, 1а ―зима‖, пхьор ―еда;
ужин‖, шура ―молоко‖ и др. Другая, более многочисленная, группа, – это слова одного
корня и схожей фонетической структуры, частично различающиеся своим звучанием и
иллюстрирующие фонетическое своеобразие данного языка в сравнении с другим
родственным, но это не лексические различия: чеч. лам, инг. лоам, бацб. лам ―гора‖; чеч.
ваша, инг. воша, бацб. вашо ―брат‖; чеч. хьер, инг. хьайра, бацб. хьайр ―мельница‖; чеч.
диг, инг. диг, бацб. дикI ―топор‖; чеч. буорз, инг. буордз, бацб. бIорцI; чеч. туьха, инг.
тух, бацб. туйх ―соль‖; чеч. хье, инг хьа, бацб. хьад ―мозг‖; чеч. муотт, инг. муотт, бацб.
мотIтI ―язык‖; и др. Третья группа, немногочисленная, включает слова одного корня, не
совпадающие по значению и одинаково звучащие или частично различающиеся по
звучанию: чеч. маж, инг. модж ―борода‖, бацб. мачI ―ус‖; чеч. кхуор, инг. кхор, ―груша‖,
бацб. кхор ―яблоко‖. Четвертая группа – слова, сохранившие общенахский корень, но
значительно изменившие свою фонетическую структуру в близкородственных языках, что
затрудняет возведение этих слов к общему корню: чеч. балда, инг. борд, бацб. батIр ―губа‖
(ср. с чеч. батт ―рот‖); чеч. laxap, инг. Iаьхар, бацб. 1ахроб ―ягненок‖.
       Вместе с тем вайнахские языки отличаются от бацбийского тем, что в бацбийском языке
значительный слой лексики общенахского фонда заменен заимствованиями из грузинского
языка, в то время как чеченский и ингушский языки сохранили часть этой исконной лексики,
особенно чеченский язык в своих диалектах. Это дало даже повод для следующего
утверждения, и утверждения вполне обоснованного: ―Бацбийский язык, и в первую очередь его
лексика, в отличие от современных чеченского и ингушского языков, интенсивно развивается
под непосредственным влиянием грузинского языка, имеющего письменность с древнейших
времен, вследствие чего современный бацбийский язык настолько видоизменился, что
чеченцу или ингушу порой трудно понять бацбийца и, наоборот, бацбиец плохо понимает
чеченца или ингуша‖. 188 При этом А.Г. Мациев имел в виду в первую очередь лексические
расхождения, связанные с заимствованием бацбийским языком новых слов из грузинского
языка (и из других языков через грузинский), тогда как вайнахские языки слова,
обозначающие те же понятия, берут из русского языка: ср. бацб. мураб (<— груз. muraba) –
чеч., инг. варени; бацб. кIано (<— груз. anoni ―закон‖ – чеч., инг. закон; бацб. сесх
                                                         k)
(←rpyз.sesxi) ―кредит‖ – чеч., инг. кредит; бацб. саргбел (←rpys. sargebeli) ―процент‖ –
чеч., инг. процент; и т.д. Однако бацбийский язык утерял и достаточно много общих с
чеченским и ингушским языками слов, заменив их грузинизмами: бацб. дзол (←rpys.dzvali)
―кость‖ – чеч. даьIахк; бацб. хорбал (<—rpyз. xorbali) ―пшеница‖ – чеч. кIа; бацб. тег (<—груз.
tegi) ―зубило‖ – чеч. дIама; бацб. саплав (<—rpyз. saplavi) ―могила‖ – чеч. каш; бацб. джиб
(<— груз.(džibа) ―карман‖ – чеч. киса; и т.д. С учетом того, что исконно нахская лексика в
чеченском и ингушском языках – это примерно 25% общего лексического фонда, бацбийский
язык утерял из этого фонда 10%, заменив эти слова грузинизмами, или – шире –
картвелизмами. В этой связи Ю.Д. Дешериев писал, что в течение многих веков ―названия
почти всех плодов и культурных плодовых деревьев усвоены из грузинского языка, или из
других языков через грузинский‖, 189 что вполне объяснимо, если учесть, что садоводству и
виноградарству бацбийцы учились у грузин. Сюда можно добавить также ряд отвлеченных
понятий, названий орудий труда, различных видов оружия, названия болезней и т.д.,
которые бацбийский язык также активно заимствовал из грузинского. Грузинские
заимствования есть, конечно, и в вайнахских языках, но в данном случае мы имеем в виду те
слова, которые в бацбийском языке вытеснили общенахские (и которых, понятно, нет в
чеченском и ингушском языках). Разумеется, реальное число картвелизмов (в основном
грузинизмов) в бацбийском языке значительно больше, но это уже более поздние
приобретения, относимые не далее, чем к последним двум-трем столетиям. Примеры
некоторых явных грузинизмов этого ряда: шврив ―овес‖ (←rpys. svria), кIуда‘о

                                              94
―бесхвостый‖ (<—груз. k    uda), ткъвив ―пуля (rpys tq via), гIрув ―полый, пустотелый‖
(←груз. γru), црув ―лжец‖ (←груз. cru) и др. Некоторые грузинизмы у бацбийского языка
общие с чеченским (и в большинстве случаев также с ингушским): цIурблао ―пиявка‖ (rpys.
c  urbeli) – чеч. цIубдар (не прямое заимствование, а, скорее всего, калька); п1араскI
―пятница‖ (rpys. paraskevi) – чеч. пIераска; кхарпудз ―арбуз‖ (←груз. qагрuzi) – чеч.
                                                                            ̣
хорбаз; котам ―курица‖ (←груз. katami) – чеч. куотам; лом ―лев‖ (←rpys. lomi ) –чеч.
луом; сангал ―окоп, траншея‖ (<—груз. sangari) –чеч. саьнгар. То, что бацбийский язык
заимствовал эти и другие слова из грузинского, а не имеет их в своем словаре как
генетически картвельский язык, как это представляется, например, А.И. Шавхелишвили,
подтверждается фактом явного фонетического и морфемно-словообразовательного освоения
этих слов по образцам и правилам, свойственным двум другим нахским языкам, или хотя бы
диалектам одного из них – чеченского. Тем не менее факт вытеснения значительного слоя
общенахской лексики из бацбийского языка грузинизмами очевиден. В наибольшей степени
общенахский лексический фонд сохранился, по всем признакам, в чеченском языке (с его
диалектами). Здесь мы на первый взгляд вступаем в противоречие с разделяемым абсолютным
большинством исследователей мнением о том, что исконный фонд нахской лексики в
большей степени и в более близком к древнему виде сохранил бацбийский язык. Видимо,
такое мнение сложилось у исследователей вследствие того, что оно опиралось на материал
литературного чеченского языка и в лучшем случае одного из его диалектов – плоскостного.
При обращении к тем или иным чеченским диалектам (а их достаточно много) обнаруживаем,
однако, что в них сохранились многие слова, или вышедшие из употребления в литературном
языке и других диалектах, или замененные другими словами в литературном языке и через
него диалектами. В меньшей степени, чем в чеченском языке, но в большей, чем в бацбийском,
лексика общенахского языка-основы сохранена в ингушском языке. Если в бацбийском языке
на протяжении многих веков проникновение в него картвелизмов часто означало вытеснение
из него слов общенахского лексического фонда, то в чеченском и ингушском заимствование
иноязычной лексики пополняло их словарный фонд и значительно реже заканчивалось
потерями для исконного лексического фонда. Вместе с тем мы вынуждены делать поправку на
то, что ―в сложных исторических и этнолингвистических условиях в течение значительно
длительного периода времени сформировались типологически пестрые структурные
разновидности иберийско-кавказских языков, в которых нередко затруднительно бывает
отличить исконные элементы от заимствованных или возникших под иноязычным влиянием‖.
190
    с той поправкой, с учетом определенной доли условности и предположительности наших
расчетов и выводов, мы тем не менее имеем достаточно оснований утверждать, что те 15%
слов, которые объединяют нахские языки, – это в основном лексика, отражающая наиболее
важные понятия, связанные с бытом, нравами, обычаями, социально-экономическими и иными
условиями жизни этих народов, что это по преимуществу лексика, восходящая к общенахской
эпохе. А это уже серьезный аргумент в пользу лексического единства всех трех нахских
языков. При этом мы и не должны ожидать полного единства этих языков в фонетическом и
морфологическом устройстве этих слов, так как ни в одной языковой группе идеально
сохранившегося общего лексического фонда не существует. Даже в языках индоевропейских
народов, которые ―почти во всех известных науке стадиях исторического развития
находились в гораздо более выгодном положении, позволявшем им лучше сохранять свою
культуру и свои языки‖, 191 ―выделение древнейших элементов в основных словарных фондах
отдельных языков не дает (за исключением корней) в большинстве случаев полного единства,
которое позволило бы безоговорочно отнести эти слова к словарному фонду
общеиндоевропейского языка-основы‖. 192
      Влияние грузинского языка на бацбийский действительно столь велико, что доводы
историков и языковедов, отстаивающих картвельские (грузинские) этнические и
глоттогенетические корни бацбийцев и их языка, непросто опровергнуть. Особенно трудно
спорить с теми, кто (трудно сказать, осознанно или нет) пользуется непозволительно в науке

                                           95
методами и способами, придумывая, например, заведомо опровергаемые ―концепции‖,
―гипотезы‖, ―мнения‖, чуть исказив те, которые на самом деле выдвинуты и поддерживаются
в науке. Делается это, видимо, с тем, чтобы облегчить себе их оппонирование. Показательно в
этом отношении следующее заявление А.И. Шавхелишвили: ―Сложилось мнение, что
тушинский язык (цова) чечено-ингушского происхождения‖. 193 Такое мнение не сложилось,
оно высказывалось, может быть, устно некоторыми оппонентами А.И. Шавхелишвили, а
сложилось на самом деле мнение, что бацбийский язык, который А.И. Шавхелишвили
всячески избегает называть так и именует чаще цова-тушинским или просто тушинским,
общего с чеченским и ингушским языками происхождения, а не чечено- ингушского
происхождения, что, конечно, не одно и то же. Принимаемое А.И. Шавхелишвили с плохо
скрываемым удовлетворением покаянное утверждение В. Эланидзе о том, что ―племя цова
представляется нам одним из древнейших грузинских племен‖, также недоказуемо, как и
заявление А.И. Шавхелишвили о том, что ―субстрат-язык цова-тушин исторически не выходит
за пределы территории Грузии‖. 194 Это заявление сделано в контексте возражений Т.
Утургаидзе и О. Очиаури, вполне обоснованно считающим, что топонимы, имеющие на конце
-го, нахского происхождения. По мнению самого А.И. Шавхелишвили, ―в чечено-ингушских
материалах существование топонимов, оканчивающихся на суффикс ―го‖ (ло, чо – А.Ш.) не
засвидетельствовано‖, 195 а на территории Грузии они есть: Ларго в Раче, Лехтаго – село в
Сванетии, Маргло в Мегрелии, Бацалуго в Хевсуретии и т.д. Если у А.И. Шавхелишвили не
было возможности обнаружить такой материал, мы можем продолжить этот список
чеченскими топонимами одной только горной Чечни и только на -го,
засвидетельствованными А.С.Сулеймановым: Иeprlyo, русск. транскр. Иерго/Ерго – склон
и речка (иер – ―острый, островерхий‖ и rlo-rlyo-ry ―склон‖); Зиезг1уо/3иезгуо – ―Сосновый
хребет‖, Муьшалг1уо/Мушалго – ―Карагачий склон‖ (перечисленные топонимы
засвидетельствованы А.С. Сулеймановым на территории расселения обществ хуландой,
химой и др. ―на стыке границ‖ Чечни и Дагестана, Чечни и Грузии); Берс гу/Берсго –
урочище на севере горной Чечни, ―холм Берса‖; Къай гу/Кайго; и др. 196 Что касается
выхода ―субстрата-языка цова-тушин‖ за пределы Грузии, то здесь вообще непонятно, что
имеется в виду: если топонимы на -го,-ло,-чо А.И. Шавхелишвили считает бацбийскими, а
они встречаются не только в Грузии, причем даже чаще и в большем количестве за ее
пределами, такое вольное обращение с материалом приведет его логически к результатам,
прямо противоположным искомым.
      Нахские народы объединяет не только общность основного словарного фонда в их
языках. Во многом общей является у них и словообразовательная система.
      По мнению К.З. Чокаева, поддержанному практически всеми исследователями
современных нахских языков, ―аффиксальное словообразование сравнительно слабо развито в
современных нахских языках‖. 197 Удобная в таких случаях формулировка ―сравнительно‖
недостаточно информативна: остается неясным, сравнительно с какими другими языками
или сравнительно с какими иными способами словообразования ―слабо развита‖ аффиксация в
нахских языках. Тем не менее, нельзя не согласиться с тем, что 1) ―с большей степени развита
в нахских языках префиксация, которая функционирует в сфере глагола‖, 198 а ―суффиксы
глаголообразования в нахских языках немногочисленны‖, 199 2) ―аффиксация в сфере имен
существительных, как и вообще в сфере имен, не отличается особой продуктивностью; лишь
отдельные аффиксы (суффиксы) служат для производства новых лексических единиц...
Продуктивностью не обладает данный способ и в остальных нахских языках – в бацбийском
и ингушском, а также в близкородственных дагестанских языках‖. 200 То, что ―в нахских языках
сравнительно слабо развито именное и глагольное словообразование‖, 201 видимо, должно
быть понято так: именное и глагольное словообразование в этих языках развито так же
―сильно‖, как и в любом другом языке, но из множества различных способов
словообразования и словообразовательных средств в них используются такие, которые
отвечают особенностям их грамматического строя и потребностям словопроизводства. С

                                            96
другой стороны, обширный материал, использованный и описанный самим К.З. Чокаевым в
указанной работе, свидетельствует о сложности и многообразии аффиксальных
словообразовательных средств в нахских языках, особенно в чеченском языке и особенно в
системе префиксального образования глаголов.
      Сравнительно с другими более широкое распространение в нахских языках получил
способ основосложения, причем в бацбийском языке этот способ используется еще активнее,
чем в чеченском и ингушском. ―В современных нахских языках широко используется прием
образования новых существительных путем сращения нескольких основ‖ 202: ср. чеч. ларцава-
лар (лар + ца + валар), инг. лорхIацавалар ―отсутствие осторожности‖. Основосложение
может сочетаться с суффиксацией глагольной основы, обычно завершающего компонента
сложного слова: ср. чеч. Iаламталлархуо, инг. 1аламдовзархуо ―естествоиспытатель‖, букв.
―природу познающий/исследующий‖; бацб. джаблехкIуйла ―коровник‖, букв. ―скот загонять
место‖. Основосложение в нахских языках – это обычно сложение 1) субстантивной и
глагольной основ, 2) глагольной и именной (не только субстантивной) основ, 3)адъективной
и субстантивной основ, 4) адвербиальной и субстантивной основ, 5) субстантивной основы и
―самостоятельного‖ причастия. При этом может происходить и ―вкрапление‖ третьей и даже
четвертой основы – частицы или послелога (ср. чеч, лар-тIиера-валар ―сумасшествие,
сумасбродство, потеря разума, спокойствия‖, букв. ―со следа схождение‖). Менее активно в
нахских языках используется основосложение с участием двух субстантивных основ. Большая,
чем в чеченском и ингушском, активность основосложения в бацбийском языке может быть
проиллюстрирована на примере глагольных композит, составленных из ―наречия-приставки‖
(термин Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе) дахь- [daё] и глагольной основы (обычно масдара, а также
причастия): в словаре Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе таких сложнообразованных глаголов более 50
(масдарных), кроме того, здесь есть причастия-прилагательные с тем же дахь-. Причем
достаточно много случаев использования дахь- там, где чеченский или ингушский языки или
вовсе не образуют сложных слов с диехьа-, или имеют соответствия бацбийским сложным
словам в виде ―простых‖: ср. бацб. дахьдастIар ―распороть, отпороть‖ – чеч. дастар; бацб.
дахьдар ―давать в собственность, дарить‖ – чеч. далар; дахьдакIардитар ―заставить
посчитать‖ – чеч. дагардайтар; и т.п.
      ―Образование новых глаголов в нахских языках происходит преимущественно путем
префиксации, с помощью глагольных приставок (превербов)‖, таких, как чу- ―в; внутрь‖,
тIе-(инг. тIа), кIел-, (инг. кIал-), чиекх- (инг. чакх-) и др. Эти превербы все еще
используются и в качестве (относительно) самостоятельных служебных слов (ср. чеч. цIа чу
вахара ―дом в зашел‖). Словообразовательные превербы в вайнахских языках в основном
совпадают, а если различаются, то, как правило, лишь фонетически. В бацбийском языке
―представлено больше послелогов, союзов и частиц, чем в литературном чеченском ... и
ингушском‖. 203 Здесь, во-первых, сохранились утраченные чеченским и ингушским языками
архаичные послелоги (нIай ―из; выход‖, вероятно, есть связь с нахским ниеI ―дверь‖; дахь-
со своей сложной системой значений и употреблений, заменяющий сразу несколько чеченских
послелогов: диехьа ―через‖, дуьхьа ―для; ради‖, дIа ―направление от говорящего‖). Во-
вторых, в бацбийском языке вследствие влияния грузинского языка развились послелоги, не
известные чеченскому и ингушскому языкам (мак-, например: мак‘оккхар ―вскочить на
что-либо; пех- ―со стороны, в сторону, рядом‖: пехлаттар ―шафер-женщина при невесте‖). В-
третьих, звучание некоторых послелогов в бацбийском языке несколько, а иногда
значительно отличается от их звучания в чеченском и ингушском, даже до такой степени, что
лишь специалист может определить такие соответствия (ткъуихь ―за; позади‖ – чеч. тIиехьа).
В-четвертых., в бацбийском языке послелоги, как и наречия, могут иметь форму,
омонимичную деепричастию (на -ш), не характерную для чеченского и ингушского языков
(лахиш ―вниз; внизу; снизу‖ – чеч. лаха ―вниз‖). Наконец, в-пятых, в бацбийском
возможен субстантивный послелог, не свойственный чеченскому и ингушскому языкам
(кIи-кIел ―из-под‖).

                                           97
      Второй способ аффиксального глаголообразования – суффиксальный – представлен
немногочисленными суффиксами. 204 Причем недостаточно убедительно отнесение К.З.
Чокаевым-dāⁿ, -dan, dālaⁿ, dalaⁿ к суффиксам. Эти элементы Ю.Д. Дешериев считает, и
вполне обоснованно, второй (глагольной) основой сложнообразованных глаголов, 205
соединение которой с глагольной и именной основой дает новые глаголы – обычно
каузативы, потенциалис и другие специфические в словообразовательном и лексическом
отношении глаголы.
      Исследователи лексико-словообразовательных систем нахских языков часто отмечают
влияние на вайнахские языки со стороны русского языка и на бацбийский язык со стороны
грузинского, проявляющееся в заимствовании этими языками не только слов, но и
словообразовательных морфем. Имея в виду подобные заимствования из русского языка в
вайнахских языках, Ю.Д. Дешериев рассмотрел их на примере слов типа тракторист, учитель.
Несмотря на оговорку, что ―с их помощью пока нельзя образовать новые слова из исконного
чеченского лексического материала, так как чеченцы и ингуши не воспринимают их как отдельные
словообразовательные элементы‖, 206 Ю.Д. Дешериев тем не менее говорит о множестве
―словообразовательных суффиксов, заимствованных из русского языка‖. 207 Такие аффиксы и не
могут, и не будут никогда восприниматься носителями языка как морфемы, потому что -чик-, -
щик-, -ист-, -тель- перешли в чеченский и ингушский языки в структуре самих заимствуемых
слов и не являются для вайнахских языков значимыми элементами, как не являются производными
сами эти слова. Что касается суффиксов в составе фамилий и отчеств, то их перспектива еще не
ясна (не исключено, что чеченцы и ингуши перейдут на национальные патронимы типа Хаьмбин
Халадан Идрис), а их ―вайнахскость‖ сомнительна.
     Заявленное им в отношении ―заимствованных‖ вайнахскими языками из русского
суффиксов Ю.Д. Дешериев перенес и на бацбийский язык, действительно перенявший у
грузинского языка некоторые словообразовательные элементы. Вряд ли, однако, можно считать,
что результатом влияния грузинского языка на бацбийский являются ―многочисленные
производные слова, заимствованные из грузинского языка вместе с входящими в них
словообразовательными элементами‖, имея при этом в виду заимствование словообразовательных
аффиксов. Об их заимствовании мы можем говорить в том случае, если эти иноязычные морфемы
(способы словообразования, модели и типы словообразования) выходят за пределы
заимствованного слоя лексики и используются для образования новых слов на базе собственных
основ (корней) данного языка, как в случае с использованием грузинских префиксов мак- и пех-
в бацбийском языке. Однако приводимый Ю.Д. Дешериевым материал напоминает явление,
близкое к русск. тракторист, учитель в вайнахских языках.
      Вместе с тем для нас важно, что достаточно обширный материал Ю.Д. Дешериева
свидетельствует о большем сходстве, чем различиях, всех трех нахских языков как в характере, так
и в способах и средствах словообразования. Такого материала у него больше в другой работе, 208
которая дает вполне ясное представление о специфике словообразовательной системы
бацбийского языка. Специфика эта состоит в том, что бацбийский язык, с одной стороны,
сохранил некоторые черты общенахского словообразования, утраченные двумя другими
нахскими языками, а с другой стороны – включил в свой словообразовательный инвентарь
некоторые грузинские аффиксы вместе с заимствуемыми словами.
     К явлениям первого порядка относится в числе других ―сохранившаяся как пережиток в
бацбийском языке очень сложная система счета, в которой отсутствуют отдельные слова,
обозначающие ―сто‖ и ―тысяча‖: ср. пхаузткъа – 100 (буквально ―пятью двадцать‖),
шацIткъаузткъа – 1000 (буквально ―дважды двадцатью двадцать и десятью двадцать‖),
ткъапхицIткъаузткъа йетхецIа ткъа цхьа – 10321 (буквально ―двадцатью пятью двадцатью
двадцать и шестнадцатью двадцать и один‖). Правда, параллельно и даже, как отмечает Ю.Д.
Дешериев, чаще, чем собственные слова, бацбийцы сейчас используют заимствованные из
грузинского языка аси (100) и атаси (1000). 209 В остальных случаях образование
числительных соответствует чеченскому и ингушскому языку, но со своими специфическими

                                              98
фонетическими особенностями, связанными с дистрибуцией и возможностями сочетаемости
фонем. Например, суффикс порядковых числительных во всех трех языках один, но в
чеченском и ингушском это –зза, -азза, а в бацбийском -ц1: чеч. шозза, кхузза – бацб. шацI,
кхуцI. В системе остальных частей речи (кроме прилагательных) не обнаруживается каких-
либо явных признаков грузинского влияния на словообразовательный инвентарь и систему
бацбийского языка, хотя идиоэтнические особенности, часто связанные с сохранением в нем
архаичных форм и норм общенахского языка-основы, здесь отмечаются.
     К ―словообразовательным грузинизмам» в бацбийском языке, кроме выделенных ранее
мак- и пех-, относят также два суффикса, заимствованные из грузинского языка – -ул- и -ур-, в
самом грузинском языке скорее всего восходящие к одному -ул-. Эти суффиксы бацбийский
язык заимствовал вместе с грузинскими прилагательными и впоследствии стал применять их в
новообразованиях, в качестве которых обычно приводят лекIур ―лезгинский‖, пицлул
―деревянный‖, ламзур ―красивый‖ (параллельно с общенахским γazen ―хороший). Сюда,
видимо, можно прибавить также тIатIбули ―зажиточный, с деньгами‖ (ср. груз. тIатеб
―серебро, деньги‖), нажур ―просачивающаяся из земли, скалы вода‖ (ср. груз. нажури). Однако
в словаре Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе не находим примеров присоединения суффиксов -ур- и -ул-
к собственно нахским основам: все прилагательные, причастия и адъективные по форме
существительные пришли в бацбийский язык из грузинского. Вряд ли в таком случае есть
необходимость убеждать в том, что такого рода ―словообразовательные грузинизмы‖ в
бацбийском языке выделены без достаточного основания. Вместе с тем в том же словаре
находим сколько угодно примеров последовательного использования бацбийским языком
исключительно только нахских словообразовательных элементов при формировании
словообразовательных цепочек и гнезд. Например, гнездо с основой лел- включает
следующие производные, в каждом из которых использованы собственно нахские аффиксы:
лелар ―ходить; хождение‖, лелдалар ―можно пройти; возможность пройти‖, лелдар ―водить;
вождение‖, лелдатIар ―шататься; бродить‖, лелдатIуни ―шатающийся; бродяга‖, лелдатIри
―поветрие‖, лелини ―ходящий‖, лелино ―ходивший; исходивший‖, леллайни
―удобопроходимый‖, лелцIин ―нехоженый; непроходимый‖. Одной из ярких примет
образования слов в бацбийском языке, свидетельствующей об общей у него с вайнахскими
языками словообразовательной системе, является образование в нем каузатива, потенциалиса и
других специфических групп глаголов по той же схеме и теми же средствами, какие используются
в чеченском и ингушском языках: ср. чеч. мустдалан ―скиснуть‖ – бацб. мустдалар; чеч.
маладан ―дать выпить, заставить, понудить выпить‖ – бацб. малдар. Эта схема соблюдается и в
собственно бацбийских словах, не имеющих соответствия в остальных нахских языках: ср.
тIлаптIлапдар ―лакать‖, докI гIажардар ―обрадовать; подбодрить‖, дагIонбаддар ―огорчить;
удручить; обеспокоить‖, гагдар ―ухаживать; беречь‖, гагдитар ―дать на сохранение; поручить
ухаживать‖ (бацбийские примеры приводим, как у Кадагидзе, масдарными). Если бы влияние
грузинского языка на бацбийский в сфере словообразования и грамматики было таким, как
оно представляется некоторым исследователям, вряд ли это влияние обошло бы все
упомянутые лексико-словообразовательные группы глаголов. Между тем тот же каузатив
(часто называвшийся также ―понудительным залогом‖ – П.К. Усларом, Л.И. Жирковым и др.)
в грузинском языке – морфологическая категория, для выражения которой используются
формообразующие аффиксы, тогда как в бацбийском языке это категория лексико-
словообразовательная, формой выражения которой являются аффиксы словообразовательные.
Общенахская модель соблюдается в бацбийском языке и при образовании конъюнктива,
относимого к морфологии в качестве особой формы ирреального наклонения с совмещением
значением условного и побудительного наклонений. Однако от чеченского и ингушского
бацбийский конъюнктив отличается тем, что в нем он представлен ―без показателя
грамматического класса или его фонетических вариантов. Элементы показателя
грамматического класса утеряны‖: 210 ср. чеч. молийла//молалда – бацб. мел‘ел ―пусть пьет‖.


                                             99
     Требующее отдельного исследования рассмотрение вопросов, связанных с развитием
словарного состава нахских языков на базе практически уже выявленного в основном древнего
общенахского фонда, с ростом и пополнением словаря каждого языка как путем образования
новых слов, так и путем изменения и развития значений уже существующих, а также
заимствования иноязычных слов, изучение инвентаря словообразовательных средств в его
развитии, хронологии отдельных типов и способов словообразования и т.д., – перспективное
направление исследований, которое, по нашему убеждению, подтвердит правоту языковедов,
отстаивающих генетическое родство нахских языков. Эта убежденность поддерживается
тем, что, несмотря на определенные специфические черты, в том числе и обусловленные
влиянием грузинского языка (в отдельных случаях, впрочем, кажущимся), в целом
бацбийский язык в синхронно-типологическом плане значительно ближе к вайнахским
языкам и обнаруживает с ними лексико-словообразовательную (и не только) общность и
единство, а это вряд ли случайно: при таком многовековом контактировании с грузинским
языком и сильном влиянии с его стороны, а с другой стороны – отсутствии регулярных тесных
контактов с чеченцами и ингушами, бацбийцы вряд ли могли приобрести нахские черты
лексико-словообразовательной системы в таком объеме. Совершенно ясно, что он их
сохранил как общенахское достояние. Что касается отсутствия в бацбийском языке некоторых
аффиксов и словообразовательных типов, характерных для вайнахских языков, такие
несоответствия чаще всего вполне объяснимы. Так, в бацбийском языке нет суффикса -ча со
значением ―совершающий какое-то действие, выполняющий определенную работу,
обязанности и т.д.‖ (ср. чеч. гIуоьнча ―помощник‖, гиеланча ―посыльный‖). Это суффикс,
заимствованный самими вайнахскими языками из тюркских. Неиспользование в бацбийском
языке суффиксов -луо-, -хуо-,-чуо-,-уо- (чеч. белхалуо ―рабочий‖, йовхуо ―тепло‖, белхахуо
―сотрудник, служащий‖) связано с тем, что эти суффиксы и соответствующие
словообразовательные типы в чеченском и ингушском языках сравнительно позднего
происхождения, а в бацбийском сохранились аффиксы и словообразовательные типы
общенахского периода.
     Проблему генетического родства и синхронно-типологического родства и нахских, и
любого другого языка можно и нужно рассматривать, привлекая не только лексико-
словообразовательный материал. Здесь представляют значительный интерес данные сравнения
фонетических и грамматических систем соответствующих языков. Однако мы видели свою
задачу в том, чтобы показать несостоятельность и, видимо, даже предвзятость выдвигаемых и
сейчас ―концепций‖, направленных на ―опровержение‖ давно установленного и принятого
практически всеми кавказоведами внутригруппового генетического родства и
типологического единства иберийско-кавказских языков. Исследование данной проблемы в
полном объеме в учебном пособии вряд ли возможно, но это, видимо, необходимо сделать,
не откладывая. Околонаучные измышления и бездоказательная критика традиционных
учений и теорий не так безобидны, как может представляться, и для того, чтобы им
противостоять, подлинная наука должна укреплять свою аргументную базу.




                                           100
                            Г Л А В А II.
              ФОНЕТИЧЕСКОЕ ЕДИНСТВО НАХСКИХ ЯЗЫКОВ
     «Чтобы доказать языковое родство, – писал Н.С. Трубецкой, – необходимо прежде
всего установить фонетические соответствия, продемонстрировать их регулярность,
выделить исключения, детально сопоставить грамматические формы», 211 проделывая эту
процедуру, естественно, в первую очередь в традициях сравнительно-исторического метода,
но и не пренебрегая возможностями синхронно-типологического сравнения. Имея в виду,
прежде всего, фонетический строй, схожую мысль развивал В. фон Гумбольдт, писавший:
«Анализ строения и составных частей отдельных языков» в их сравнении дает нам
возможность «судить о родственных связях языков и народов». 212
                                         101
      Некоторым теоретикам и исследователям конкретных языков представляется, что
родство языков может быть доказано единственно с помощью сравнительно-исторического
метода и ни о каких других, даже применяемых как второстепенные, методах здесь не может
быть и речи. Однако это слишком буквальное и категоричное понимание историзма в
изучении истории языка. То, которого придерживаемся мы и которое мы считаем
соответствующим подлинному историзму в изучении языка, в основном совпадает с точкой
зрения цитируемого ниже Г. Пауля. Остановившись на мотивах, которыми он
руководствовался при выборе названия книги («Принципы истории языка»), Г. Пауль
продолжает: «Кое-кто, возражая мне, указывал, что, помимо исторического, существует еще
и другой способ научного изучения языка. Никак не могу согласиться с этим. То, что
понимают под неисторическим и все же научным рассмотрением языка, есть по сути дела
также историческое, но не совершенное изучение языка – несовершенное отчасти по вине
исследователя, отчасти же в силу особенностей изучаемого материала. Как только
исследователь переступает за пределы простой констатации единичных фактов, как только
он делает попытку уловить связь между явлениями и понять их, так сразу же начинается
область истории, хотя, быть может, он и не отдает себе ясного отчета в этом. Научное
оперирование материалом возможно, конечно, не только тогда, когда перед нами различные
ступени развития одного языка, но и тогда, когда материал дан в виде ряда сосуществующих
фактов. Всего благоприятнее дело обстоит, если нам при этом известны некоторые
родственные языки или диалекты. Тогда задачей науки является не только констатация
взаимных соответствий в родственных языках или диалектах, но и по возможности
реконструкции исходных форм и значений на основе засвидетельствованных данных. Тем
самым сравнительное изучение языков явно превращается в историческое». 213 Может быть,
кому-то известно более ясное и верное определение соотношения сравнительно-
типологического и сравнительно-исторического изучения языков, но нам представляется, что
это наилучшее, и его стоит взять на вооружение при любом отношении к другим принципам
и положениям Г. Пауля. Такого подхода мы пытаемся придерживаться и в этой своей работе,
в том числе в вопросах фонетического, лексико-словообразовательного, морфологического и
синтаксического единства нахских языков и их соотношения с другими иберийско-
кавказскими языками.
      Языковое родство чеченцев и ингушей вряд ли нуждается в дополнительных
доказательствах, хотя какие-то новые сведения и уточнения в его обосновании никогда не
могут оказаться лишними, особенно если учесть время от времени возобновляющиеся
попытки подвергнуть это родство сомнению. Видимо, дело в том, что самоочевидность
родства чеченского и ингушского языков для любого, кто хорошо знаком с их строем, не
способствовала активной работе по его обоснованию, а это всегда стимулирует скептиков и
дилетантов, для которых возможность оспорить всем известные истины важнее, чем сама
истина. Наверное, поэтому тоже есть смысл обратить внимание на такие соответствия,
которые вряд ли можно считать случайными и из которых вытекают абсолютная
бесспорность взаимного родства вайнахских языков и доказуемость родства с ними
бацбийского языка, впитавшего в себя многие элементы и признаки грузинского языка, но
вместе с тем сохранившего основные общенахские черты.
      В историко-сравнительном и синхронно-сравнительном плане системы звуков и фонем
чеченского, ингушского и бацбийского языков в деталях рассмотрены у Д.С.Имнайшвили, 214
в сравнительно-типологическом плане эта работа частично проведена и в трудах языковедов,
посвященных фонетике каждого из этих языков 215 или их сравнению с другими,
иноструктурными языками. 216 У Д.С. Имнайшвили находим к тому же «транскрипции
фонем, наличных в чеченском, ингушском и бацбийском языках». 217
      В области гласных, по наблюдениям Д.С.Имнайшвили, отмечаются следующие
соответствия и различия.


                                          102
       «В ингушском языке система гласных по сравнению с системой гласных чеченского
языка простая». 218 Вместе с тем в ингушском «имеются все так называемые основные
(первичные) гласные и следующие специфические (вторичного происхождения)»: ä долгий;
e; o; oa; близкий [ы] звук, который, ввиду отсутствия принятого знака мы обозначаем через
схожий знак ∂; ö; ö долгий, 219 при этом палатальные uo,uö употребляются редко, и там, где в
чеченском языке звучат эти гласные, ингушский язык предпочитает ie, iē: ср. чеч. duöözal –
инг. diēzal «семья», чеч. muölqa – инг.  mielqa «ящерица», чеч. tuöögu – инг. tieg «шьет»
                                 ̣                ̣
и т.д. Ингушский язык отличается от чеченского и специфическим гласным ∂,
отсутствующим в литературном чеченском языке, но отмечаемым в некоторых диалектах
чеченского языка. На его месте в чеченском языке произносится краткий i: инг. d∂ga
«вести», d∂ta «оставить», t∂la «заблудиться» – чеч. diga, dita, tila; в орфографии, как и в
остальных случаях, о которых идет речь ниже, этот звук не отражен, написание
соответствует чеченскому – в данном случае пишется и (дига, дита, тила). 220 В некоторых
случаях инг. ∂ соответствует не i, а u: d∂za «наполниться», d∂sta «измерить» – чеч. duza(n),
dusta(n). Фонема ∂ во всех случаях только краткая, по произношению напоминает русск. ы и
мало отличается от абхазск., абаз., кабард.-черкесск. ∂. Этого гласного нет и в бацбийском
языке. От чеченского и бацбийского языков ингушский отличается и дифтонгом оа (doa
«сапетка», oa «сметана», loa «снег»), на месте которого в чеченском языке во многих
                t
случаях звучат uō (duō, u luō), uo (инг. viēzačoa «любящий», эргативный падеж – чеч.
                            tō,
viēzačuo), а также o,ō , uö, uö долгий; в бацбийском языке оа нет; в чеченском тоже (за
исключением нескольких слов, в которых отдельные исследователи выделяют сомнительных
для многих оа – Оарга, поандар и нек. др.). Долгая гласная фонема uv ингушского языка
тоже может быть отнесена к числу специфически ингушских: этого дифтонга нет ни в
чеченском, ни в бацбийском языке. Инг. uv в чеченском соответствует обычно ī или ū: инг.
luvča «купаться», duvza «ткать, связывать», c   uvza «визжать» – чеч. lijča, cijza, dūca. В
свою очередь, в ингушском языке нет соответствий чеченским палатальным ö, ö долгий, ü, ǖ
и есть даже некоторые специфические черты произношения общего с чеченским ä, особенно
в анлауте, на что почему-то не обращают внимания до сих пор: инг. änna «сказал»
произносится с приступом еле слышного i с предшествующей гамзой - ‘iänna. Ингушскому
языку практически не свойственна назализация гласных, что нашло отражение и в нормах
орфографии, в соответствии с которыми на конце форм родительного падежа, например, не
пишется н, входящий в общенахское окончание генитива –aⁿ, -iⁿ. Между тем назализация
гласных – одна из характерных черт чеченского языка, затрагивающая практически все
гласные; частично это явление нашло отражение и в бацбийском языке, в котором отмечены
назализованные гласные oⁿ, uⁿ, iⁿ, eⁿ. В принципе именно система гласных, в том числе и
существенные отличия фонетических процессов и закономерностей в области вокализма,
создает тот своеобразный фонетический облик, который позволяет отличить ингушскую
речь от чеченской. Вместе с тем было бы ошибкой считать, установив такие различия, что
они лежат в основе различий между чеченским языком в целом, включая его диалекты, и
ингушским языком. Сравнивая два языка в этом плане, мы должны помнить, что это в
строгом смысле не сопоставимые comparanda: с одной стороны – литературный чеченский
язык, в основе которого – только один из его диалектов (плоскостной), с другой –
литературный ингушский язык, вовсе не имеющий диалектов. Если же вести сравнение с
двумя другими нахскими языками с учетом чеченских диалектов, различия сводятся к
минимуму и практически стираются, о чем, в частности, исследователи ингушского языка и
диалектов чеченского языка писали не раз, в том числе Д.Д. Мальсагов по поводу
звукосоответствий между ингушским «наречием» (как он его назыал) и аккинским,
галанчожским и некоторыми другими диалектами чеченского языка. 221
      Вокализм бацбийского языка еще проще, чем ингушский. В нем, в частности, не
получили развития (хотя, скорее всего, были ранее) дифтонги, по-разному представленные в
чеченском и ингушском языках, но вместе с тем существенна роль долгих и

                                            103
немногочисленных в нем в сравнении с чеченским языком назализованных гласных.
Палатальных гласных в бацбийском языке нет (что, кстати, может свидетельствовать об
относительно позднем происхождении их в двух остальных нахских языках). Одной из
отличительных черт фонетической структуры бацбийских слов являются, как показал Д.С.
Имнайшивили, специальные наращения «для сохранения исходных гласных a, i, u в
неизменной форме» 222 при словообразовании и словоизменении, подчиненные
определенному принципу: наращение ‘ («гамза») придается гласному a в двухсложных или
трехсложных словах в ауслауте – duma‘ «курдюк», guga‘ «кукла», gaga‘; перед ауслаутным
o также наращивается ‘ в двух- и более сложных словах – c         urbla‘o «пиявка», k uda‘o
«бесхвостый» (из груз. k  uda), k ark  ara‘o «челюсть» и т.д.; на гласные i и u в анлауте и
ауслауте (т.е. после таких анлаутных и ауслаутных гласных) наращивается v – ‘uv «пастух»,
q «вор», c
   uv            ruv «лжец» (из груз. cru) и т.д. 223
     У Д.С. Имнайшвили звукосоответствия между нахскими языками устанавливаются
весьма тщательно и основательно в специальной главе (VI, стр. 161-172), в том числе
устанавливаются и соответствия между гласными в этой языковой группе. Но эти
наблюдения слишком разбросаны, не сведены в такую систему, которая помогла бы
наглядно представить картину звукосоответствий и несоответствий в нахских языках. Чтобы
достичь последнего, необходимо составить таблицу гласных всех трех нахских языков. В
этой таблице можно сопоставить звуковой состав данных языков в синхронно-
типологическом плане, при этом в данном случае нас интересует пока только наличие или
отсутствие тех или иных звуков; позиции в слове, сопоставимость в одних и тех же словах
или формах, сочетаемость или несочетаемость звуков в этой таблице для нас также пока
существенного значения не имеют. В этой таблице не берутся в учет и данные диалектов. 224

                                                                           Таблица 1.
Звуки      Чеченский язык             Ингушский язык               Бацбийский язык
â          dâq «труп»
               ǎ                      dâq «труп»
                                          ǎ                        dâ «труп»
                                                                      q
ǎ          mârǎ «нос»                 –                            –
ā          āxǎ «пахать»               āxǎ «пахать»                 cёāveⁿ «один, одинокий»
ä          bäxkina «пришли»           bäxkab «пришли»              –
     225
ää         Aёmadaγäärga            «к šääqa «чернила»,      säärg –
           Ахмедам»                   «хворостина»
aj         vaj «мы                    vaj     «мы»;        j‗ajxa najbdri «войлоки»
                                      «горячий»
o          molxa «лекарство»          tq «двадцать»
                                          o                        dopxdaⁿ «согреть»
ō          dōrax «дешевый/дешево»     -                            dōpxdaⁿ «одеть»
u          tukar «ножницы»            šuč «кузен»                  dudax «недавно»
ū          xūdaⁿ                      čūraš        «внутренности; –
           «всасывать;поглощать»      кишки»
ü          dügu «ведет»               –                            –
ǖ          q «сжимает»
             ǖlu                      –                            –
e          vediⁿ «побежал»            dej «легкий»                 depxdaⁿ «согревать»
ē          vēliⁿ «закончил»           –                            dēpxdaⁿ «одевать»
ej         –                          mejdala «медаль»             pst «женщины»
                                                                       ej
i          šim «вымя»; ira «острый»   ira «острый»                 γviv «можжевельник»
                                             104
ī     šīla «холодный»                bīsa «ночь»             dīni «живой»
ie    lielxaⁿ «взрываться»           bieš ―сад»              –
iē    biēšaⁿ «сада» (род.п.)         biēšā «сада» (род.п.)   –
uo    xuox «лук»                     xuox «лук»              kuok«яма»
uō    laduōγa «послушать»            laduōγa «послушать»     –
uö    duöxka «ремень»                –                       –
uöö   duööxu «просит»                –                       –
uoj   uojla «мысль, раздумье»        –                       –
uj    tuj «плевок; слюна»            –                       tujx «соль»
ow    dowdaⁿ «побежать»              lowdz «играет»          –
aw    –                              –                       c awk «щепоть», nawt
                                                                    u
                                                             «керосин»
uw    –                              luwč «купается»         –
oj    ojla «село»                    ojla «село»             ducdojr «наполнить»
öj    dojdi «побежали»,        döjli –                       –
      «закончили»
oa    –                              loam «гора»             –
∂     –                              d∂stā «распухший»       –
âⁿ    vâxâⁿ «пойти»                  txâⁿ bieš «наш сад»     cand «почистить»
                                                                  âⁿ
ǎⁿ    vāxǎⁿ «жить»                   –                       –
āⁿ    dāⁿ «потеряться»               –                       karvāⁿ «караван»
äⁿ    mäⁿga «кровать»                mäⁿngi «кровать», käⁿk –
                                     «мальчик; сын»
eⁿ    čeⁿgana    kel          «по č «подбородок»
                                      eⁿg                    čarkeⁿ           «короткая
      подбородком»                                           палка»
ēⁿ    dēⁿ «отцовский»                –                       γazēⁿ   joё        «красивая
                                                             девушка»
iⁿ    vešiⁿ «братнин»                –                       duёajёliⁿ «упрямый», maliⁿ
īⁿ    lielīⁿ «поносил»               –                       šīⁿ «вымя»
uoⁿ   ёuoⁿka «черемша»               –                       –
uōⁿ   täёuōⁿ «попозже»             –                       –
uⁿ    voduⁿ «бегущий»                ūⁿ «круглый обеденный lāmuⁿ «горный»,           dācuⁿ
                                     столик на трех ножках» «короткий»
ūⁿ    –                              –                       pёūⁿ «собачий»
iēⁿ   qiēⁿ   «бедный»,         ci ⁿ –
                                 ē                           –
      «красный»
ajⁿ   ёaⁿ ёajⁿ «тебя самого»         –                       ёе ёajⁿ «тебя самого»
ejⁿ   –                              –                       pstejⁿ    sakt    «женское


                                           105
                                                                   дело»
ujⁿ      uj «воровской»
            qⁿ                        –                            koruj «угольный»
                                                                          ⁿ

      В этой таблице приведены те звуки нахских языков, которые большинством авторов
безоговорочно отнесены к звукам (Д.С. Имнайшвили, Ю.Д. Дешериев, Т.И. Дешериева, Р.А.
Саламова, Д.Н. Кадагидзе и др.): попытки систематизировать фонемы, дифференцировать
фонемы и звуки при неразработанности самой фонологии считаем преждевременными и
малоубедительными. Сюда не введены сомнительные на наш взгляд «дифтонги» типа uj в
ингушском языке (duj? «есть ли?», luj? «говорит ли?»), которые находим у Ю.Д. Дешериева
и в которых второй элемент – «вопросообразующий аффикс» (ср. du, luv). Не включили мы
сюда и «дифтонг» ij, поскольку его дифтонгичность не бесспорна: в орфографии «й» после
«и» пишется для указания на долготу гласного «и» (i), а его реальное присутствие в
артикуляции требует экспериментального подтверждения в фонетической лаборатории, чего
никто из фонетистов, занимающихся нахскими языками, еще не сделал. Нет в нашей таблице
так называемых «трифтонгов», выделяемых, например, Ю.Д. Дешериевым в словах типа чеч.
diējša «сделайте (пожалуйста)» (–iēj-), где j в -iēj- явно оторван от дифтонга (diē «сделай» –
diējša «сделайте»). Но и то, что осталось после такого отбора, впечатляет: общее количество
гласных в трех языках – 48; в чеченском – 40, в ингушском – 27, в бацбийском – 27.
Совпадают во всех трех языках – 13, в чеченском и ингушском – 23, в чеченском и
бацбийском – 22, в ингушском и бацбийском – 15. Есть от чего растеряться «чистому»
синхронисту, который на этом основании сделал бы, скорее всего, вывод об отсутствии или
маловероятности предполагаемого родства всех трех языков: у них обнаруживается всего
лишь ¼ общих звуков. Трудно объяснить также, почему при этом чеченский-бацбийский,
чеченский-ингушский совпадают соответственно на 45% и 47%, а ингушский и бацбийский –
на 31%. Если предположить сомнительность ингушско-бацбийского родства, необъяснимым
будет родство ингушского с чеченским (родственным бацбийскому). Такие сомнения и
трудности и приводят исследователя после сравнительно-типологического анализа к анализу
сравнительно-историческому.
      Если есть достаточный или хотя бы удовлетворительный материал в виде письменных
источников, содержащих данные о состоянии языков в прошлом, понадобится только
сравнить эти данные. В нашем случае такой возможности практически нет. Однако есть
другой путь – выяснить, насколько подтверждаются (или не подтверждаются) результаты
синхронно-типологического анализа данными диалектов. В сущности, нам даже не придется
здесь проводить в полном объеме эту сложную процедуру, так как заслуживающие доверия
«сравнительные штудии» Д.С. Имнайшвили, охватывающие основные диалекты чеченского
языка (аккинский, итумкалинский, кистинский, галанчожский, «горский», шаройский,
плоскостной и нек.др.) с учетом дробления самих диалектов на говоры и даже подговоры,
проводимые при этом с целенаправленным сопоставлением полученных данных с фактами
ингушского и бацбийского языков, 226 избавляют от необходимости углубляться в этот
анализ и дают готовый ответ: с учетом диалектов чеченского языка различия в системе
вокализма (и даже в характере и результатах фонетических процессов) самые минимальные
и сводятся к специфическим ингушским oa, ∂, которых нет в чеченском и бацбийском и
которые не характерны для чеченских диалектов (хотя в речи чеченцев-мелхинцев есть и oa),
отсутствием ряда палатальных (не всех) в ингушском и особенно в бацбийском языке. Если
при этом помнить о гипотезе, согласно которой все три языка – диалекты одного
пранахского языка в прошлом, а ингушский и бацбийский языки, вероятно, такие древние
диалекты, которые обособились в самостоятельные языки, то нас нисколько не удивит
результат, который дает сравнение диалектов. Оказывается, между чеченским и ингушским
языками, например, ненамного больше различий в области вокализма (и, как убедимся ниже,
консонантизма), чем между некоторыми диалектами самого чеченского языка – между
мелхинским говором галанчожского диалекта и веденским говором плоскостного, например.
                                             106
С другой стороны, некоторые диалекты чеченского языка оказываются намного ближе к
бацбийскому языку (например, кистинский диалект и лам-аккинский говор галанчожского
диалекта). Особенно, видимо, близки к бацбийскому языку чеберлоевский и шароевский
диалекты, в которых мы встречаем многие идиоэтнические для бацбийского языка звуки и
фонетически процессы. Так, ауслаутному назализованному eⁿ бацбийского языка не находим
соответствий ни в литературном чеченском, 227 ни в ингушском, но он встречается в
чеберлоевском диалекте в родительном падеже имен (tureⁿ «сабли»), и даже в именительном
падеже – tumeⁿ «червонец». Конечному o в формах настоящего времени, характерному для
бацбийского языка (O vāγo «Он идет», Sōⁿ ёo vabc «Я тебя знаю»), в чеберлоевском
диалекте соответствует то же: diēšo «читает», dietto «бьет»; см. также шароевск. digo
«ведет». Показательно также отсутствие перегласовок при спряжении бацбийского и
чеберлоевского глаголов: āxa «пахать» – наст. вр. āxo – āxo , прош. вр. āxi – āxi,
деепричастие наст. вр. āxoš – āxoš, причастие наст. вр. axuiⁿ – axuiⁿ; и т.д. специфический
для бацбийского языка дифтонг aw обнаруживаем в аккинском диалекте чеченского языка:
law «снег», t aw «сметана» и др. С другой стороны, некоторые несоответствия между
чеченским и ингушским языками диалекты тоже сводят к минимуму в характере протекания
фонетических процессов в системе вокализма и практически к нулю в составе гласных. В
некоторых говорах плоскостного диалекта есть, например, пусть и малораспространенный,
oa: Oarga «Аргун», poandar «гармонь»; в мелхинской речи, вероятнее всего, под
воздействием ингушского языка, встречается ∂. С учетом таких фактов мы могли бы
заполнить многие прочерки в таблице примерами из диалектов, придя тем самым к
совершенно иному соотношению звуковых систем трех языков. Есть, правда, еще проблема
звукосоответствий в исконно общих для этих языков словах, но она достаточно подробно
рассмотрена у Д.С.Имнайшвили с положительным для гипотезы о сходстве и родстве этих
языков результатом, 228 что нам дает возможность не останавливаться на этом подробно и
заняться анализом другого материала, который, на наш взгляд, обращал на себя меньше
внимания языковедов или который комментировался не в достаточной степени.
     В системе согласных звуков (в их составе) нахские языки обнаруживают больше
сходств, 229 хотя дистрибуция согласных фонем в них (особенно чеченского, с одной
стороны. и ингушского и бацбийского, – с другой) часто не совпадает. Здесь, видимо, тоже
понадобится таблица. 230

                                                                            Таблица 2.
Звук         Чеченский язык                 Ингушский язык                  Бацбийский язык

  b     barh «восемь»                  barh «восемь»                   barℓ «восемь»
  c     cerg «зуб»                     cаrg «зуб                       c аrk «зуб
 č     č enig «подбородок»           č «подбородок»
                                          ang                          č anik «подбородок»
                                                                          

  č     sterčij «быки»                 šerč «быки»                     m‗a‘relč «ногти»
   c   c īdala «покраснеть»          c īdala «покраснеть»           c eγdalar «покраснеть»
  d     de «день»                      de «день»                       de «день»
  f                    –               ford «море»                                   –
  g     gōma «кривой»                  gōma «кривой»                   gib «кривой»
  h     ha‘ «да»                       ha‘ «да»                        ha‘ «да»
  ё     ёo «ты»                        ёo «ты»                         ёo «ты»
  k     kuorta «голова»                kuorta «голова»                 korto «голова»
 k     k «сыр; творог»
           ald                         k oald «сыр; творог»           k alt «сыр; творог»
  l     lerg «ухо»                     larg «ухо; заяц»                lark «ухо»
 m      malx «солнце»                  malx «солнце»                   matx «солнце»
  n     nāqa «грудь»                   nāqa «грудь»                    naq «грудь»
  p     pxi‘ «пять»                    pxi‘ «пять»                     pxi‘ «пять»
 p     p  elg «палец», p
                             ēraska   p elg «палец»,     päraska   č ip «пупок», p «крыло
                                                                                          ‗a

                                             107
         «пятница»                      «пятница»                      птицы»
   q     qiēram «опасность»             qēram «опасность»              qerl‘om «опасность»
 q      q  amqar «гортань»
                    g                  qamarg «гортань»
                                          ̣                            qaqrat   «гортань»
   r     raγ «очередь; ряд»             raγ «очередь; ряд»             raγ «очередь; ряд»
   s     buos «цвет»                    buos «цвет»                    bos «цвет»
   š     ši‘ «два»                      ši‘ «два»                      ši‘ «два»
   t     kuorta «голова»                kuorta «голова»                korto «голова»
 t      t aj «мост»                  t «мост»
                                            ij                        t «мост»
                                                                          iv
   v     vaša «брат»                    voša «брат»                    vašo «брат»
   x     xan «время»                    xā «время»                     xāⁿ «время»
   ž     duöžna «впряженный»            dijžā «впряженный»             doženo «впряженный»
   z     xaza «красивый»                xoza «красивый»                γaze «красивый»
 dž      dža «отара»                    dža «отара»                    dža «отара»
 dz      dziēr «наблюдение; проверка»   dziēr «наблюдение; проверка»   dsok «клюв»
   γ     γo «помощь»                    γo «помощь»                    γo «помощь»
   j     jalx «шесть»                   jalx «шесть»                   jetx «шесть»
  w      dow «ссора; брань»             dow «ссора; брань»             haw «климат»
   ‗     b‗ärg «глаз»                   b‗arg «глаз»                   b‗ark «глаз»
   ‛     ‛ēdal «власть; закон»          ‛äädal «власть; закон»         ‛apšar «жевать»
   ‘     huo‘ «семя»                    huo‘ «семя»                    o‘ «семя»
 ℓ 231
                –                              –                       barℓ «восемь»

      Как видим, различия в системе консонантизма в отношении состава согласных звуков
самые минимальные. Сводятся они к тому, что в чеченском и бацбийском языках нет f,
характерного для современного ингушского языка и, видимо, приобретенного им
относительно недавно, а в чеченском и ингушском нет передненебной твердой глухой
латеральной фонемы ℓ (лъ), произносимой как lh, которая и в самом бацбийском языке
употребляется редко, хотя, по Ю.Д. Дешериеву, она восходит, видимо, к нахскому языку-
основе. 232 Но это и есть в принципе все, что можно сказать о различиях в составе фонем.
Вместе с тем во всех трех нахских языках есть общеиберийско-кавказские абруптивы (t   ,
p q , k č c а также широко распространенный в иберийско-кавказских
    ,           ,   ,    ),  
языках ларингальный абруптив ‘ в словах типа чеч. xi‘na (используемый в бацбийском языке
еще и в качестве специального наращения), ларингальный спирант ‗ в словах типа ‘až
«яблоко». В нахской консонантной системе находим и заднеязычный γ, также
общеиберийско-кавказский. Что касается ингушского f, в свое время П.К. Услар объяснял
его появление в ингушском языке влиянием осетинского, придав этому факту такое
значение, что счел возможным заявить: «Наречие их (ингушей – А.Х.) образовалось под
сильным влиянием осетинского языка». 233 На сегодняшний день это практически
единственная научная версия появления f в ингушском языке. З.К. Мальсагов включил f в
свою таблицу звуков ингушского языка без комментариев относительно его происхождения
234
    и в словаре там же приводит 31 слово со звуком f. Не комментируется в этом плане и
авторами «Современного ингушского языка». 235 Возможно, пополнение звукового состава
ингушского языка губным щелевым глухим f (fu? «что?») и его полумягким вариантом
(fäldig «сказка») можно объяснить и так – влиянием осетинского языка, поскольку
ближайшими соседями ингушей, в языке которых этот звук есть и с которыми ингуши давно
тесно контактируют, являются индоевропейцы-осетины, а наличие f в других, уже
родственных, языках, носители которых находятся в более отдаленных областях, не может
быть более веским основанием для выдвижения иной, кроме осетинской, версии. Однако
реальность такого происхождения звука в ингушском языке представляется все же
сомнительной, и сомнение наше связано с факторами не экстралингвистического
(географического или этнокультурного), а собственно лингвистического характера.
Заимствование одним языком из другого звука или фонемы должно происходить вместе со

                                              108
словами, в структуру которых этот звук входит, и отдельно, вне заимствований, никакой звук
не может быть воспринят одним языком от другого. Причем вряд ли даже десяток слов из
языка-«донора» сможет включить в заимствующий язык еще и звук из этого языка-«донора».
В ингушском языке должно быть не два и не несколько слов, а достаточное их множество,
включающих f и заимствованных именно из осетинского языка. У З.К. Мальсагова в
«Сборнике слов», включенном в его «Грамматику», 31 слово с анлаутным f (т.е. все слова с f,
поскольку он в ингушском языке исключительно анлаутный). Из этого количества к
«схождениям, которые идут в большинстве из осетинского (аланского)», 236 при полном
доверии к этимологиям В.И. Абаева мы можем отнести 4: фашкал «пчелиный сот» ← осет.
фæзгъæр; форд «море» ← осет. фурд (иронск. диал.), форд (дигорск. диал.) «большая река;
море»; фос «добыча» ← осет. иронск. фос, дигорск. фонс «скот»; фусум//фусам
«пристанище, приют, дом хозяина» ← осетинск. иронск. фысым, дигорск. фусум. Сам В.И.
Абаев считает: «К категории осетинских заимствований в чечено-ингушском, но уже по
соображениям фонетическим, следует отнести слова с осетинским ф: ч. хIонс, и. фонс –
добыча← ос. фос/фонс – скот; ч. хIорд, и. форд – море ←ос. фурд/форд; ч. фусам, 237 и.
фусам ←ос.фысым/фусун – хозяин (в отношении гостя); может быть, также чи. пхьарс –
рука ←ос. фарс – бок». 238 Как бы то ни было, слов на f, заимствованных из осетинского
языка, в ингушском языке всего четыре (предположенная В.И. Абаевым этимология чеч.-
инг. пхьарс сомнительна 239): фашкал, форд, фос, фусам. Добавим к этому еще и то, что все
слова на f, включая и эти, в ингушском языке характеризуются исключительной анлаутной
позицией; в осетинском языке позиция f не является строго фиксированной, хотя и здесь
инлаутный f, например, характерен лишь для сложнообразованных слов, в которых
инлаутный f является обычно начальным звуком второго компонента слова: нæлфыс «баран
(холощеный)», из нæл и фыс; фысы+фыд «мясо+барана (род.п.)» = фысыфыд «баранина»;
хырхæ йфадæнтæ «опилки»; и т.д. Если бы в ингушском языке f фиксировался только в
заимствованных из осетинского языка словах, а этих слов было больше, чем установлено,
предположение об осетинском происхождении ингушского f не вызывало бы особых
возражений. Однако не может не казаться странным то, что всего лишь с четырьмя словами
один язык заимствует из другого звук, затем включает его в структуру собственных и
заимствованных из других языков (не осетинского) слов. При этом даже расходится с
родственным чеченским языком, заменяя в общих с ним словах в на ф (фашкарг «клещ» –
чеч. вошкарг/веччалг; фата «барабан» – чеч. вота; форта «шея» – чеч. вуорта; и т.д.), хI
(h) также на ф (фуо «воздух» – чеч. хIуо; фу «что?» – чеч. хIун; фураIал «райский (обычно
о женщине)» – чеч. хIурлаIан; фу «семя» – чеч. хIу; футта «рубанок» – чеч. воттана; и т.д.).
Видимо, вопрос о происхождении f в ингушском языке нуждается в дополнительном
исследовании, Может быть, предположение П.К. Услара и будет подтверждено в будущем,
но, как видим, на сегодняшний день есть определенные основания его не поддерживать.
      Возвращаясь к сравнению консонантных систем нахских языков, отметим, что
отмечаемое всеми, кто исследовал и описал фонетику этих языков, практически полное
совпадение состава согласных фонем 240 – достаточно серьезное основание для выводов в
пользу фонетического единства этих языков (синхронного – безусловно, генетического –
предположительно). Но сопоставлением только звукового состава ни синхронно-
типологическое, ни историко-сравнительное изучение фонетических систем не должно
ограничиваться. Здесь важно установить также соответствие/несоответствие звуковых
систем сравниваемых языков на уровне дистрибуции и валентности фонем. Под
дистрибуцией мы понимаем употребление звуков (фонем) в определенном месте в составе
слова (в начале – анлаут, в середине – инлаут, в конце – ауслаут), т.е. это «распределение»
звуков в пределах слова; под валентностью понимаются возможности его сочетания с
другими звуками (фонемами), от которых в свою очередь зависят различные фонетические
процессы в области согласных звуков. На этом уровне, сравнивая нахские языки,
обнаруживаем существенные различия, многие из которых, однако, стираются, как только к

                                            109
сравнению с бацбийским и ингушским языками подключаются диалекты чеченского языка.
Применяя термины «анлаут», «инлаут», «ауслаут» и к гласным, и к согласным, приведем
вначале дистрибуционную классификацию согласных фонем трех нахских языков. При
составлении таблицы использовался в основном материал двух словарей – «Цова-тушинско-
грузинского словаря» Д.Н. Кадагидзе и Н.Д. Кадагидзе (Тбилиси, 1984) и «Сравнительно-
сопоставительного словаря отраслевой лексики чеченского и ингушского языков и далектов»
И.Ю. Алироева (Махачкала, 1975).
      Так же, как и в таблицу 2, мы не включили в таблицу 3 «геминированные согласные»
типа tt, cc, qq, q , čč. «Геминация является широко распространенным явлением в
                     q
вайнахских литературных языках», 241 при ее помощи «выражаются различные оттенки
значения, максимальная или минимальная, углубленная или усиленная характеристика
предмета, явления, действия и т.д.» 242; геминация в чеченском и ингушском языках
«используется и при образовании… форм слов». 243 В бацбийском языке «геминация в
грамматических формах слов встречается относительно редко (по сравнению с ингушским и
чеченским языками)». 244 То есть это явление, определенный процесс, средство, используемое
в словоизменении и словообразовании. Однако некоторые авторы выделяют в чеченском
языке (и в целом в нахских языках) геминированные звуки или даже фонемы. В наличии
геминированных фонем в чеченском языке уверена Р.А. Саламова: «Есть основание считать,
что они (геминированные звуки – А.Х.) в системе современного чеченского языка имеют
фонологическую сущность». 245 При этом Р.А. Саламова ссылается на А.С. Чикобава,
писавшего, что «интенсивные (геминированные) согласные еще в процессе своего
становления, эти согласные в иберийско-кавказских языках вторичного происхождения». 246
Фонемы-геминаты в иберийско-кавказских языках, безусловно, есть (в даргинском, аварском
и в ряде других дагестанских языков, например), но А.С. Чикобава не мог иметь в виду
любой случай удвоения согласных. Удвоенные согласные достаточно широко
распространены во многих языках, в частности, и в индоевропейских, но они не
квалифицируются в них как фонемы или звуки, поскольку артикуляционно и фонологически
для этого нет оснований, и вряд ли будет правильно видеть в любом стечении двух
одинаковых согласных или в полученном в результате полной ассимиляции геминате
фонему. Вряд ли А.С. Чикобава имел в виду те «геминированные согласные», которые
выделяет Р.А. Саламова (pp, p p tt, kk, qq, čč, mm, ss, ll), поскольку об их
                                      ,
фонематичности нельзя судить только на основании одного признака – «фонематического
противопоставления» интенсивных согласных неинтенсивным, к тому же только некоторых.
247
    Такого противопоставления, как отмечает сама Р.А. Саламова, нет у pp, p p kk, cc (к
                                                                                   ,
poppar нет popar, к bup az нет bup и т.д.), а значит, даже по этому единственному
                          p              az
признаку нет достаточного основания говорить о фонемах. С другой стороны, у А.С.
Чикобава речь шла по большей части об интенсивных типа даргинских kk, xx, q , cc            q
(ввиду отсутствия подходящих символов обозначаем их двойными буквами), в примерах,
подобных kkwacca «кобыла» (кубач. диал.), qqarqqa «камень» (чирахск. гов.), которые
входят в «троичные ряды» придыхательных – интенсивных – абруптивных фонем q – qq –
q k –kk – k c – cc - c č - čč – č Интенсивные в этих рядах «в большинстве
    ,            ,               ,             .
диалектов даргинского языка выступают обычно в позиции перед гласными; перед
согласными и в исходе слова интенсивный обычно не выступает». 248 Но в чеченском языке
интенсивные не выступают в начале слова; в середине слова они встречаются не только
после гласных, но и после согласных, но только в определенных формах и для выражения
определенного значения, причем обычно после «полугласных» – сонорных и j (в глагольных
формах в «интенсивно-усилительном» значении – q         ärzzina, verzzina, qojssina); в конце
слова встречается только tt (в бацбийском также t t). С другой стороны, мотивировать
                                                       
фонематичность tt, ll, qq так, как это делает Р.А. Саламова, приводя примеры,
различающиеся не только противопоставлением интенсивных/неинтенсивных «фонем»,
некорректно. В ее примерах dattǎⁿ – dataⁿ, diellǎⁿ – diēlaⁿ, qissǎⁿ – qīssaⁿ, кроме tt - t, ll - l, ss

                                                110
– s, есть противопоставление â – ǎ, ie – iē, i – ī, а значит, смыслоразличительная роль
интенсивных «фонем» сомнительна. По существу, ни один из известных «интенсивных» в
чеченском или ингушском языках не характеризуется ни одним из признаков фонем,
который реализовывался бы последовательно, поэтому квалификация интенсивных как
вариантов фонем t, c, č, k, q и т.д. представляется более обоснованной. К тому, чтобы
считать «долгие согласные» – геминаты именно вариантами, склонен и Д.С. Имнайшвили, со
ссылкой на которого Р.А. Саламова выделяет их как фонемы. По Д.С. Имнайшвили, долгие
согласные «от соответствующих простых, гоморганных согласных отличаются только в
количественном отношении», 249 а сама долгота согласных «может быть получена в
результате фонетических изменений или же иметь морфологическую функцию». 250
      В приводимой ниже таблице представлена дистрибуция согласных фонем чеченского,
ингушского и бацбийского языков; валентность согласных в этой таблице не нашла
отражения: сочетаемость согласных друг с другом и гласными звуками требует отдельного
анализа, соединить в одной таблице дистрибуцию и валентность очень сложно.

                                                                                                                    Таблица 3.
                       Чеченский язык                            Ингушский язык                              Бацбийский язык
Звуки




                                          ауслаут




                                                                                   ауслаут




                                                                                                                               ауслаут
                           инлаут




                                                                   инлаут




                                                                                                                 инлаут
        анлаут




                                                     анлаут




                                                                                              анлаут
 b
                                                                    «гробница»




                                                                                                                  «соборова-
                                                                       ubla
                                                      «восемь»




                                                                                               «восемь»
                           «курбан-




                                                                                   «курбан-
                           байрам»




                                                                                   байрам»
         «восемь»




                                                                                                                                 «шило»
                                          «выпь»
                                            uob




                                                                                                                  rigbar
                           γurba




                                                                                                                  ние»
                                                      barh




                                                                                   γurb




                                                                                               barℓ
                                                                    q
                                          č




                                                                                                                                 jub
         barh




 c
                                                                   mocaγ «когда-
                                                                   то; в давние




                                                                                                                  «столько»
                                                                   времена»




                                                                                                                  icxumple
                                                                                                  ark
                             «забыть




                                           «трава»




                                                                                    «трава»




                                                                                                                                 «трава»
                             dicdaⁿ
         «зуб»




                                                      «зуб»




                                                                                               «зуб»
         cerg




                                                      carg




                                                                                               c
                                           buc




                                                                                    buc




                                                                                                                                 buc


c
        cīdalaⁿ «покрас-




                                                                                                                  xumc «сморо-
                           nicq «сила»




                                                                                                                  дина»; mac
                                                                    cac um




                                                                                                                  decqar
                                                                          q




                                                                                                                  «заверты-
                                                                                                 eγdalar
                                           -




                                                                                    -
                                                     «покрас-




                                                                                              «покрас-


                                                                                                                  nicq
                                                                    «бровь»




                                                                                                                   «сила»,




                                                                                                                  «вошь»
                                                        īdala




                                                                                                                  вание»
        неть»




                                                     неть»




                                                                                              неть»
                                                     c




                                                                                              с




 č
                                                                                                                               «мякоть ягод»
                                                                                              «(свой) дом»


                                                                                                                        uk
                             «пригото-




                                                                    «государ-
        «бул ьон;




                                                     «бульон;




                                                                                                                 «шепот»
                                                                                                                   ukč
                                           «перец»




                                                                                    «перец»
                                                                    pačёalq
                             kiečdaⁿ
        čuorpa




                                                     čuorpa
                             вить»




                                                                    ство»
        суп»




                                                     суп»
                                           burč




                                                                                    burč




                                                                                                                               čurč
                                                                                                                 č
                                                                                              čua




                                                                            111
                      l
                                                                                                     j
                                                                                                                  f




                                                                                    g




                                                     ё




                                      k
                                                                    h
                                                                                                                                     d
                                                                                                                                                     č

      lerg «ухо»          kuorta          ёo «ты»        hava‘          gāli            jaj                   -       de                 čenig
                          «голова»                       «воздух»       «мешок»         «котел;                       «день»             «подборо-
                                                                                        кастрюля»                                        док»
      pilta               siskal          belёam         pohma          kagdaⁿ          gajta                 -       onda               č ieč a
                                                                                                                                                q
      «плита»             «кукуруз-       «пластырь                     «сломать»       «пока-                        «крепкий»          «морщить-
                          ный хлеб,       ; гипсовая                                    зать»                                            ся»
                          чурек»          шина»
      storpal             jaxk            ‘ieё           barh           duog            jaj                   -       buod                čič!
      «стропило»          «гребень»       «стыд»                        «сердце»        «котел;                       «тесто»            (междоме-
                                                                                        кастрюля»                                        тие»
      larg «ухо»          kuorta          ёo «ты»        hanz           gāli            j‗ajxa           ford         de «день»           čang
                          «голова»                       «теперь»       «мешок»         «горячий»        «море»                          «подборо-
                                                                                                                                         док»

      poltuv              cickolg         pёu            pohma          čagarg         j‗ajxa                -       onda               lač a
                                                                                                                                             q
      «пальто»            «крыса»         «кобель;       «талант;       «щепка»         «горячий»                     «крепкий»          спрятать-




112
                                          кровная        мастер-                                                                         ся»
                                          месть»         ство»
      sarpal              cisk            ‘eё «стыд»     barh           duog            kej                  -       buod «тесто»        či!č
      «стропило»          «рысь;                         «восемь»       «сердце»        «бельмо»                                         (междоме-
                          кошка»                                                                                                         тие»

      loko «сом»          ked             ё ak         hav            gogex           jopx                  -       de «день»            
                                                                                                                                         č anik
                          «дубина»        «лоб;          «климат»       «вокруг»        «жара»                                           «подборо-
                                          чело»                                                                                          док»

      txilol «осто-       dakiⁿ           joё ot
                                              k                -       gogex               č
                                                                                        ka jaqar             -       dendalar           uničo
      рожность»           «хороший»       o«лицо»                      «вокруг»        «вскипеть»                    «выздоров-         «бездар-
                                                                                                                      ление»             ный


      txilol              jexk            juё «лицо»            -       bunag           paj                 -       xurd               č āč
      «осторож-           «гребень»                                     «посуда»        «поцелуй»                     «денежная          «чача»
      ность»                                                                                                          мелочь»
                                   q
                                                                                                    p
                                                                                                                     n
                                                                                                                                         m




                  q
                                                 k
                                                                                 p
      qamqarg        qiēram          k ald         p elg                         pxi‘ «пять»       nāqa             malx
      «гортань»        «опас-          «сыр;          «палец»                                           «грудь»          «солнце»
                       ность»          творог»
      qurqal         vargal               -         – только в междометиях и        āpari «деревян-   mangal           bamba
      «грыжа»          «стропи-                       звукоподражаниях, в том         ный желоб»»       «коса»           «вата»
                       ло»                            числе ненормативных

      juq «зола»     mieq «ус»            -          -только в междометиях и        čarp              γan «сон»        ‛ālam
                                                      звукоподражаниях, в том         «приступ»                          «природа»
                                                      числе ненормативных
      q amarg        qēram           k oald        pelg                          pxi‘ «пять»       nāqa             malx «солнце»
      «гортань»        «опас-          «сыр;           «палец»                                          «грудь»
                       ность»          творог»

      qurqal         gargolg              -         – только в междометиях и        apor «дере-       ёandarg          boambi
      «грыжа»          «водопад»                      звукоподражаниях, в том         вянный            «шиповник»       «вата»




113
                                                      числе ненормативных             желоб»

      joq «зола»     mieq                 -         – только в междометиях и        tup «база;        guon             ‛ālam
                       «хлеб»                         звукоподражаниях, в том         стан»             «молоток»        «природа»
                                                      числе ненормативных

      qb edbaddar     qalγeⁿ          k alodduj     pārask «пятница»               pardul            niav             māx
      «заставлять      «третий»        ni                                             «навес»           «ветерок»        «иголка»
      болтать»                         «лудильщ
                                       ик»
      unaqro          qeqer           bekteki kompal «дубина»                     jopx              šarnak           tanamdebob
      «натощак»        «детский        «шуточки»                                      «жара»            «отдельно»       «должность»
                       рожок»


      mac q          nažaq           bexk          čip«пупок»                    t «лесная
                                                                                        ap              bukn             mam
      «иногда»         «топорик»       «вина»                                         поляна»           «приседа-        «ничего»
                                                                                                        ние в пляске»
                                                                                                                         t
                                                                                                                                          š
                                                                                                                                                                s




                                ž
                                               z




                  γ
                                                                 x
                                                                                       v
                                                                                                      t
      γū                  -         zāma           xuox «лук»        virba‛ «(осли-        telxig        tovbuc            šiša             saёt «час; часы»
      «колодец»                     «время»                          ный) репейник»        «тряпка»        «отава»           «бутылка»

      b‗ōγam          božal         muozγar        nexča // näxča    avst                  nuotqa        mettig            šiša             vasxal полка д
      «столб»         «хлев»        «священ-       «сыр; творог»     «коза после           «гной»          «место»           «бутылка»        посуды,
                                    ник»                             первого окота»                                                           перекладина для
                                                                                                                                              сушки мяса»
      raγ» ряд;       čuož         dierz          max «цена»        stov // stow              -           nitt              pieš             γirs «сред-
      очередь»        «ущелье»      «мелкий                          «кизил»                               «крапива»         «печь»           ство, ору-
                                    дождь»                                                                                                    дие»
      γuv                 -         [dzāma]        xox «лук»         virba‛ «(осли-        talxg         tov «отава»       šuša             saёat «час; часы»
      «коло-                        «время»                          ный) репейник»        «тряпка»                          «бутылка»
      дец»

      b‗oaγa          božal         mozγar         naxča «сыр;       novc // nowc          niztqa        mottig            šuša             vasxal «полка
      «столб»         «хлев»        «священ-       творог»           «зять»                «сила»          «место»           «бутылка»        для посуды,




114
                                    ник»                                                                                                      перекладина для
                                                                                                                                              сушки мяса»
      raγ» ряд;       čož          darz           max «цена»        stov // stow              -           nitt              doš              γirs «средство,
      очередь»        «ущелье»      «мелкий                          «кизил»                               «крапива»         «слово»          орудие»
                                    дождь»

      γo              žepst        zoko           хramul «вид       vajγeⁿ «земляк        tqaitt        txilol «ос-       šarnak           sapseno
      «помощь»        «вдова»       «гриб»         рыбы –            (тушин)»              «три-           торож-            «отдельно;       «подняв-
                                                   храмуль»                                дцать»          ность»            порознь»         шееся
                                                                                                                                              (тесто)»
      leγo            labzaⁿ        majzu          juxa «осно-       tibatve               kaltos        lastqastddar     dišeno           sapseno
      «инжир»         «соскольз     «прямая        вание,            «июнь»                «камен-         «встрях-          «тот, кто лег»   «подняв-
                      нуть»         кишка»         основа»                                 щик»            нуть, кач-                         шееся
                                                                                                           нуть»                              (тесто)»

      buγ             dāž//dāž          -          max «цена»        livliv «плавное       maxt           zarxošat          мaxiš мн.ч. от   leks «стих»
      «духота»        «пастись»                                      колебание»            «оброк»         «навеселе»        mox «ветер»
dz

     dzud «сука»




                                                                                                  «безосный»
                                                                              «наконечни




                                                                                                                     γerdz «ось»
                                                                              к стрелы»
                                                                              dzrola‘o
                                      «сука»
                   -




                                -




                                                 -




                                                                                                  γerdziⁿ
                                                              muodz
                                                              «мед»
                                      dzud
dž




                                                                           dže! «ну-ка! мигом!»




                                                                                                                     pundž «кисточка,
                                                                                                  gandžiⁿ «стенной
                   «моджахед»




                                                 «моджахед»
                                -
                   [mudžahid[




                                                 [mudžahid[




                                                                                                                     бахрома»
                                                              «борода»
       «гравий»




                                      «гравий»




                                                                                                  шкаф»
       džaγa




                                      džaγa




                                                              modž
 ‗




                                                                                                     ‗ok
       -




                                -


                                      -




                                                              -




                                                                              -




                                                                                                                       -
                   «глаз»




                                                 «глаз»




                                                                                                  «яма»
                   b‗ärg




                                                 b‗arg




                                                                                                  k
 ‘
                                                 «достаточ-
                                мовое зер-




                                                              мовое зер-
                                huo‘ «кор-




                                                              huo‘ «кор-




                                                                           ‘ātino «ис-




                                                                                                  lo‘daⁿ «за-
     «железо»




                                                                                                                     омнения,
                    «вырос;




                                                                                                  хотеть»
                                                                           толчен-
                                «стать»
                   вырос-




                                                                                                                     ganγa‘
                   ший»




                                ‘uotta




                                                                           ный»
                   qi‘na
     ‘ēčig




                                                                                                                     «без
                                                 to‘al
                                но»




                                                 но»




                                                              но»




                                                                                                                     да»
 ‛




                                                                                                   энергию»
                                da‛ «язва,
                                гноящаяс




                                                 na‛arsāna
     «ложка»




                                «ложка»
                   «порог»




                                                 «порог»
                   nie‛sāγa




                                                                           «тень»




                                                                                                   «мочь,




                                                                                                   «дай!»
                                                                                                   иметь
                                рана»




                                                                                                   силу,
                                                              -




                                                                                                   jal‛aⁿ




                                                                                                   ℓab‘
     ‛ajg




                                ‛ajg




                                                                           ‛ēⁿ
                                я




                                                 γ




ℓ




                                                                                                                       «восемь»
                                                                           «дай!»




                                                                                                   «дал»
       -


                   -




                                -


                                      -



                                                 -




                                                              -




                                                                                                   darℓI




                                                                                                                       barℓ
                                                                           ℓab‛




      Анализ приведенного в таблице материала показывает, что в дистрибутивном
отношении различия между фонетическими системами трех нахских языков более
существенны, чем в отношении состава фонем, но не настолько значительны, как об этом
принято писать. Видимо, говоря об очень значительных различиях в дистрибуции фонем,
авторы подобных высказываний не учитывают разницы между понятиями «дистрибуция»
(англ. distribution «распределение, размещение»; правда, при этом словарь дает
лингвистическое значение «распределение языковых единиц, сочетания фонем, морфем и
слов, разрешаемые законами данного языка») и «валентность» (сочетаемость: обычно
«валентность» употребляют применительно к грамматической сочетаемости слов, но ничто
не мешает употреблять этот термин и с фонетическим содержанием, как это, кстати, и
делают многие языковеды – исследователи индоевропейских и других языков. Речь здесь
вовсе не о том, что мы оспариваем традиционное содержание термина «дистрибуция»,
включающее в себя и понятие «размещение», и понятие «сочетаемость». Мы имеем в виду
разумность разграничения этих понятий, обозначив их разными терминами, хотя бы потому,
что их совмещение делает соответствующий фонетический анализ неупорядоченным,
трудновоспринимаемым.
      Итак, дистрибуционные различия устанавливаются следующие.



                                                     115
      1. В чеченском и ингушском языках все абруптивы, кроме q не употребляются в
                                                                    ,
ауслауте (единичные случаи ауслаутного абруптива, как, например, в междометии č , не
                                                                                  ič
показательны); в бацбийском языке абруптивы встречаются во всех позициях.
      2. В чеченском и ингушском в инлауте не k p остальные абруптивы употребляются
                                                 ,    ,
в середине слова, но в ограниченном количестве слов. В бацбийском в инлауте
употребляются также все абруптивы.
      3. Шумный спирант мягконебного образования ž в чеченском и ингушском
литературных языках в соответствии с нормой не должен быть анлаутным, но для устно-
разговорной речи произношение на месте орфографического «ж» звука ž настолько
характерно, что можно говорить о двух вариантах произношения, ни один из которых явно
не преобладает над другим. В бацбийском языке начальный ž фиксируется, но в ауслауте его
нет, на месте чечено-ингушского ž здесь обычно  чеч. γaž – бацб. γač правда, у Ю.Д.
                                                   č:                    ;
Дешериева приводятся два варианта произношения (ž и dž), свидетельствующие о
произношении спиранта в ауслауте, но это вариант, а не норма: в норме в конце слова
чечено-ингушскому ž в бацбийском языке соответствует обычно č реже dž. Не характерен
                                                                  ,
для бацбийского языка и ауслаутный спирант ž; на месте чеч.-инг. здесь смычно-гортанный
 чеч. buorz «волк» – бацб. b‗arc Смычно-гортанный  и на месте dz, но обычно в
  c:                                   .                     c
общих с чеченским и ингушским языками словах, вместе с тем в собственно бацбийских или
заимствованных словах dz сохраняется и в ауслауте: γerdz «ось».
      4. Глухой абруптив p в чеченском и ингушском по существу только анлаутный: в
инлауте и ауслауте он характерен только для ограниченного круга слов – междометий,
звукоподражаний и образованных от них других слов, таких, как чеч. lip     arsak (välla)
«разодетый (обычно во все новое и пестрое)». В бацбийском языке этот звук встречается во
всех позициях без особых ограничений, характерных для чеченского и ингушского языков.
      5. Глухой придыхательный спирант h в чеченском и ингушском языках характерен для
всех позиций, в бацбийском – только для анлаута и – в некоторых заимствованных словах, не
входящих в активный словарь, – ауслаута (Allah), однако в данном случае вернее будет
говорить об отсутствии h и в ауслауте бацбийских слов.
      6. Глухой абруптив k в бацбийском свободно употребляется в любой позиции, в
чеченском и ингушском – лишь в анлауте.
      7. Бацбийский шумный звонкий спирант ‗ и те же спиранты в чеченском и ингушском
языках дистрибуционно совпадают, но явно различаются валентностью: в чеченском и
ингушском невозможны сочетания типа k (k ‗   ‗ok  ).
      8. Глухой абруптив t в чеченском и ингушском языках анлаутный и инлаутный, в
бацбийском он встречается во всех позициях, причем в ауслауте не реже, чем в других
позициях.
      9. Звонкие аффрикаты dz и dž в чеченском и ингушском языках дистрибуционно
различаются тем. что в чеченском они только анлаутные, в ингушском - и ауслаутные (в
инлауте появляются позиционные варианты z и ž: muodz – mezā (род.пад.), modž – modžā,
но возможны и варианты medzā, modžā). Оба языка отличаются от бацбийского тем, что в
последнем эти звуки есть во всех позициях, но dž в анлауте, по данным Ю.Д. Дешериева,
только в dže! «ну-ка, поживее!».
      10. Каких-либо иных существенных дистрибуционных различий, кроме тех, которые
связаны с дистрибуцией dz и dž, между чеченским и ингушским языками не наблюдается.
11. Звук f, отсутствующий и в чеченском, и в бацбийском языках, в ингушском только
анлаутный, и он явно не может быть включен в число фонем – и из-за ограниченности круга
слов, его включающих, и потому, что он не выполняет обязательную для фонемы
смыслоразличительную функцию.
      Все, что нам удалось выяснить, – достаточное основание для того, чтобы говорить об
определенных различиях между чеченским – бацбийским, чеченским – ингушским языками
в дистрибуции согласных фонем, 251 но вместе с тем и убедительный аргумент в пользу

                                          116
родства этих языков, поскольку выявленные различия не так существенны и их мало. Как и
следовало ожидать, основные различия обнаруживаются на уровне валентности –
сочетаемости согласных звуков. Выделим наиболее важные для типологических обобщений
валентные различия между нахскими языками.
       1. Чеченскому и ингушскому языкам свойственно избегать стечения согласных в
начале слова: «в начале исконно чеченских слов стечение согласных – весьма редкое
явление»; 252 в той же мере это относится и к ингушскому языку. В «Таблице чеченских
консонантных пар, встречающихся в начале слов», Т.И.Дешериева приводит всего 21 пару
(st, čё, cq tp,  ts, px, pё, sё, sx, b‗,d‗, z‗, ž‗, l‗, m‗, n‗, cё, tё, č сh), при этом
             ,       tq,                                                    x,
сомнительны пары 4, 6, 10, 15, 21. Чтобы представить, насколько это мало, сравним с
русским языком, где Т.И. Дешериева насчитала 216 пар. Но даже этот минимум явно
завышенный. Остается только гадать, в каких исконно чеченских словах или вообще в
словах, входящих в активный словарь чеченского языка, Т.И. Дешериевой удалось
обнаружить сочетания č l‗, tp, ts, sx: их в чеченском языке нет не только в начале слов, но
                           x,
и в середине и в конце. Отдельные сочетания из оставшихся 16 также требуют особых
пояснений. Приводимые у Т.И. Дешериев cq       ,  tq таковы в орфографии, но в
произношении c и t абруптивированы (регрессивная ассимиляция) и поэтому здесь на самом
деле с  t  Наконец, не все сочетания согласных реально произносятся:
          q ,       q .
чеченскому языку, в том числе и его диалектам, свойственно «упрощать» стечения
согласных в начале слов, подвергая диэрезе первый или второй согласный в этом комплексе
(staka «стакан» → taka // saka; sёavuōla «подойди (ко мне) → ёavuōla; č       quor «кожура;
кора» → č     uor). Реально эти стечения согласных произносятся лишь при подчеркнуто
строгом соблюдении литературной нормы дикторами радио, телевидения, учителями. Таким
образом, количество начальных стечений согласных в чеченском языке сокращается до 13, а
если все же оставить в системе анлаутных сочетаний st, sё и c  то до 16. Возможности
                                                                q ,
сочетания согласных в начале слова в ингушском языке в принципе такие же, но здесь есть
также специфический комплекс j‗ (j‗äjxa «горячий»), а также сочетание v‗ (v‗āšaγqieta
«встретиться, собраться»). Еще шире возможности сочетания согласных в начале слова в
бацбийском языке, причем здесь могут сочетаться в начале слова и два, и три согласных.
Кроме перечисленных выше стечений, в бацбийском языке есть и свои специфические
сочетания, многие из которых усвоены им из грузинского языка вместе с заимствуемыми из
него словами: rv (rveul «тетрадь»), rdž (rdžul «вера, религия»), mč (mč     edel «кузнец»),
mc (mc    erlob «литература»), rc (rc «вера»), rtv (rtvel «сбор урожая винограда»), k
                                           me
(k  rampul «клык», k   rux «наседка»), pr(p «плесень вина»), γr (γruv «дупло», γrač
                                                rke
«скрежет зубов»), bž (bžaⁿ «скотина»), tё (tёak «след»), br (brol «хрусталь»), čxr (čxrikv
«сойка»), pst (pst «жена, супруга»). Причем, как было отмечено, возможен и комплекс
                       u
трех звуков в начале слова: pst (pst «жена, супруга»), txv (txvenaddaⁿ «пугать»), brdž
                                          u
(brdžeⁿ «мудрец»). В бацбийском языке возможности сочетания согласных со звонким
сибилянтом [‗] шире, чем в чеченском и ингушском, в том числе и в начале слова: здесь есть
не свойственные ни чеченскому, ни ингушском языкам сочетания с ним              p‗(p‗erang
«рубашка»), č ‗ (č
                         ‗oprak «наконечник стрелы»), k (k ‗      ‗avar «хромая овца»,
k  ‗amak «труп»). Идиоэтничность бацбийского языка в составе нахских состоит также в
возможности не только «свободного» (в анлауте и в инлауте перед гласными или в ауслауте
после гласных, а также в стечении согласных перед другим согласным) употребления
шумного звонкого заднеязычного γ, но и в его употреблении в составе комплексов согласных
в постпозиции по отношению к остальным согласным в этом комплексе: mγ (mγebar
«красильщик», mγnobaddar «прививание»), t (t γ    γak «грязь»). Наконец, фарингал ‗ после
согласных m, n, j, который в чеченском и ингушском языках представлен двумя-четырьмя
примерами, в бацбийском языке употребляется в таком сочетании шире.
       2. В конце слова абруптивы в чеченском и ингушском языках после согласных
практически не встречаются, за исключением q (nicq«сила»), в бацбийском же нет

                                            117
ограничений, наоборот, именно в этой позиции и после гласных, и после согласных
абруптивы бацбийского языка встречаются чаще: maxt «оброк», xumc «смородина»,
bexk «вина» и т.д.
      3. В любой позиции сочетания абруптивов с последующими согласными, если это не
абруптивы, не характерны для чеченского языка. В сочетаниях t       q (nuotqa«гной»),
c q (ricqa «богатство, достаток – обычно о еде») абруптивность предшествующего
согласного, скорее всего, результат ассимиляции с последующим абруптивом. В бацбийском
сочетания r (roma «сыворотка»), k‗ (k
                c         c                          ‗ok ruⁿ «глубокий»), č (mič
                                                                             r        ritaⁿ
«зеркало»), t (bat «губа»), tm (katma
                  r       r                             čar «жаловаться»), k (k   ‗okru ⁿ
«глубокий), qn (guqna «труба, рог»), pr ras «лук порей») обычны. Наиболее
                            ‘o                         (p
характерны они для позиции внутри слова, но каких-либо ограничений нет и в начале слова.
Чаще всего это сочетание абруптива с последующим сонорным согласным, но вторым
компонентом подобных стечений согласных может быть и шумный согласный: p                ‗aⁿ
«крыло», tek   tersar «шить на живую нитку, класть заплатку».
      4. В бацбийском языке фиксируются отсутствующие в чеченском и ингушском языках
комплексы «придыхательный спирант s, š или шумный спирант ž + придыхательный спирант
(sx, šx, žx) или + абруптивы c, t k (st sc št šk sk žt которые в чеченском
                                     ,         ,   ,    ,    ,    ,  )»,
литературном языке, в его плоскостном диалекте и в ингушском языке невозможны, а в
диалектах чеченского языка встречаются (причем не все) крайне редко.
      5. Совершенно очевидна специфика бацбийского языка в отношении валентности
согласных, но наиболее показательно то, что он выделяется среди нахских языков широким
распространением в начале слов таких стечений согласных, которые или вообще не
свойственны чеченскому и ингушскому языкам, или получили в них ограниченное
отражение – как правило, в заимствованных словах. Вместе с тем комплексы согласных, о
которых идет речь, в своем большинстве не являются и собственно бацбийскими: они вошли
в него в основном из грузинского языка и настолько закрепились, что перешли и на исконно
нахские слова (ср. чеч. saraё «вечером» и бацб. psareё «вчера», чеч. stu «жена, супруга» и
бацб. pstu «то же»). Сочетание tx в чеченском языке представлено, например, всего
несколькими словами (txi «роса», txo «мы», txov «крыша»), а в бацбийском языке слов с
таким сочетанием только в словаре Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе насчитываем 24 (txil «орешник»,
txaliⁿ «косматый», txāⁿ «сегодня», txabus «вчера ночью» и т.д.), причем здесь есть даже tx
перед согласными (txle «винный осадок», txril «ров, канал»). Стечение px в чеченском
содержат pxi‘ «пять», pxa «жила; нерв; резинка»» в бацбийском языке таких слов более 20
(pxa «жила, нерв», pxi «пять», pxaner «плечевая лопатка», pxekaddar «скоблить» и т.д.).
Некоторых сочетаний согласных, обычных в начале бацбийских слов, в чеченском и
ингушском нет вовсе: pl (plid «лицемер», pletaddar «рвать»), ps (psad «корь», psik
«блоха», psareё «вчера» и др.), pš (pšelo «холод»), kё (kёekiⁿ «готовый»), kc (kcevaddalar
«вести себя»), γr (γrač «скрежет зубов»), ck (ckap «шустрый, резвый, проворный»), c
( nil «соленое, маринад»), kv (k
   c                                     virt «комочек шерсти»), sp («слон»), sc («тот
же день»), sx (sxal «груша»), xš (xširoⁿ «густой, частый») и т.д.
      Именно эти и многие другие факты, выявленные им в результате тщательно историко-
сравнительного анализа фонетики трех нахских языков с привлечением диалектов
чеченского языка (а мы частично пользовались в своем анализе и его материалом),
позволили Д.С. Имнайшвили заявить, что «порядок комплексов согласных в бацбийском
языке более свободен, чем в чеч. и ингушском языках» и «следует полагать, что в этом
отношении в бацбийском языке представлено более древнее состояние», 253 конечно, имея в
виду комплексы согласных исконно нахских слов и производных от них собственно
бацбийских слов и не включая сюда введенные вместе с заимствованиями консонантные
комплексы грузинского языка. 254 Именно бацбийский материал (в первую очередь) и
диалекты чеченского языка, особенно «горские», сохранившие в значительно большей
степени, чем чеченский плоскостной диалект и ингушский язык, старые (древние)

                                           118
общенахские формы и звуковую структуру слов, дали основание Ю.Д. Дешериеву основание
для вывода, что «состав консонантизма современных нахских языков мало чем отличается от
консонантизма общенахского языка» и наиболее существенные различия сводятся к а) утрате
чеченским и ингушским языками латерала лъ (в нашей транскрипции ļ), сохранившегося в
бацбийском; б) образованию фрикативного варианта I (resp. арабск. «‛айн»), имеющегося во
всех современных нахских языках; в) невозможности сочетания двух смычных во всех
современных нахских языках и связанной с этим заменой, если такое сочетание оказывается
неизбежным, второго смычного на спирант, как в чеч. b‛ārǎ←b‛ārâ; г) дезаффрикатизация
дж и дз в определенной позиции, как в чеч. маж ←мадж (в инг. модж), – явлению,
характерному только для чеченского языка; д) изменению состава консонантизма в аффиксах
в результате ассимиляции (ср. чеч. älla←älna←ālina); е) образованию новых комплексов
(сочетаний) согласных. 255
     Сравнивая фонетические системы трех нахских языков, мы не ввели в это сравнение
кистинский диалект чеченского языка. Во-первых, потому, что это только один из диалектов
чеченского языка, который лишь у одного автора был отнесен к ингушскому «наречию» 256:
не привлекая другие диалекты, мы не стали делать исключения и для кистинского. Во-
вторых, отдельный разговор о кистинском диалекте был неизбежен, так как это особая
этническая группа чеченцев – по месту своего компактного проживания (Ахметский район
Грузии) и по соседству с бацбийцами (а также пшавами, хевсурами, грузинами, осетинами).
     О кистинцах как субэтносе чеченцев достаточно подробно со ссылками на другие
источники и собственные наблюдения писал И.Ю.Алироев, 257 поэтому остановимся на
вопросе о том, может ли кистинский диалект внести существенные коррективы в наше
сравнение.
     По свидетельству И.Ю. Алироева, специально исследовавшего этот диалект, каких-
либо существенных различий с чеченским (и ингушским) языком в отношении системы
гласный кистинский диалект не обнаруживает, за исключением некоторых особенностей:
преимущественного употребления ä в анлауте, произношения на месте чеч. ow – aw, на
месте oj – öj, aj – ej, ie – uö и нек.др. 258 В системе согласных основное отличие от
литературного чеченского языка – относительно широкое «бытование» фрикативного ф (f),
признак, который сближает кистинский диалект с ингушским языком. Фрикативный входит
только в заимствованные слова, причем в заимствуемых через грузинский язык словах он
заменяется на p (k  ampet – от груз. k  ampetu). В дистрибуции согласных кистинский
диалект характеризуется тем, что аффрикаты dz и dž встречаются во всех позициях, тогда
как в чеченском литературном – в анлауте, в ингушском – в анлауте и ауслауте; в этом,
следовательно, кистинский диалект сближается с бацбийским языком. 259 Естественно, что
кистинский диалект в какой-то степени испытал влияние фонетической системы грузинского
языка – непосредственно или через посредство ближайшего в географическом и
лингвистическом отношении бацбийского языка. Всепозиционность dz и dž, например,
связана с таким влиянием. Помимо заимствований, с которыми кистинский диалект, подобно
бацбийскому языку, вобрал в себя некоторые черты фонетического строя грузинского языка,
здесь, опять-таки как в случае с бацбийским языком, значительна роль «обратной»
интерференции – воздействия на речь говорящего на своем родном языке (язык-1) системы
второго языка, которым он владеет свободно и которым пользуется часто (язык-2, в данном
случае грузинский).
     Особенности кистинского диалекта не ограничиваются, конечно, теми, которые мы
привели, но они в конечном счете не более существенны, чем, скажем, особенности
галанчожского, аккинского и других диалектов чеченского языка, а влияние грузинского
языка и звукоответствия с бацбийским не такого объема и характера, чтобы можно было
говорить о большей степени близости кистинского диалекта к бацбийскому, а не к
чеченскому языку (хотя, конечно, кистинский диалект можно условно рассматривать как
некое «связующее звено» между чеченским и бацбийским языками). Грузинское влияние на

                                          119
кистинский диалект в значительной степени проявилось на лексическом уровне, на других
уровнях системы языка (фонетическом, морфологическом. синтаксическом) степень этого
влияния несравненно ниже, чем на бацбийский язык. Среди всех других основная причина
здесь, видимо, – то, что кистинский субэтнос сформировался сравнительно недавно из
переселившихся в Грузию чеченских тейпов (родов), а диалект возник в основном на базе
смешения двух чеченских диалектов (итумкалинского и галанчожского). Немаловажную
роль играет и то, что кистинцы осознают свою принадлежность к чеченцам, берегут
традиции и обычаи своего народа, не порывают связи со своими тепами в Чечне.
     Сохранение в нахских языках (особенно в бацбийском) основных признаков
общенахского консонантизма, совпадение в них некоторых позднее приобретенных
признаков, отличающих эти языки от общенахского языка-основы, почти полное совпадение
звукового состава, преимущественное совпадение дистрибуции согласных при, правда,
значительных расхождения бацбийского языка с остальными двумя, – все это говорит о
фонетическом единстве нахских языков в плане и синхронно-типологическом и историко-
сравнительном. Именно поэтому здесь вполне применимо заключение, которое Н.С.
Трубецкой сделал относительно систем согласных всех «восточнокавказских» языков:
конечно, система согласных современных нахских языков в значительной степени
отличается от пранахской, а «изменения, которым эта система подвергалась в языках-
потомках, варьировали от языка к языку», но, тем не менее, «результаты развития столь
сходны друг с другом и столь гармонично распределены географически, что это может быть
объяснено только общими задачами и общим направлением развития». 260




                                         120
                       ГЛАВА III.
        ЛЕКСИКО-СЛОВООБРАЗОВАТЕЛЬНЫЕ ОБЩНОСТИ
             И ОСОБЕННОСТИ НАХСКИХ ЯЗЫКОВ
     Как во всяком другом языке, или группах языков, лексика в нахских языках
неоднородна.
     «Лексический фонд нахских языков распадается на три части: общенахский исконный
фонд, лексические заимствования, новообразования»; при этом «общенахский лексический
пласт сложился в пранахском языке до его деления на самостоятельные ветви».261
     Установить принадлежность тех или иных слов к исконному словарному фонду языка
нелегко, для этого нужно проводить сложные в своей методологической и методической
основе исследования, в максимальной мере соответствующие требованиям классического
сравнительно-исторического языкознания. Это не всегда удается сделать в полной мере и в
полном соответствии с установленными правилами, поэтому всякие наши выводы,
связанные с родством языков в их прошлом, основанные на добытых фактах их лексических
параллелей, в той или иной степени всегда предположительны. Об этом свидетельствуют и
результаты исследования лексико-словообразовательной системы нахских языков в их
сегодняшнем состоянии, а также, в той мере, в какой это удалось выяснить авторам
соответствующих исследований, в их относительно давнем прошлом.
     При выявлении и древних связей, и взаимосвязей между языками в синхронном плане
привлекается материал всех ярусов языковой системы, но в первую очередь или
преимущественно при этом обращаются к лексике. Наиболее (а для решения проблемы
генетического родства – единственно) достоверными являются в данном случае, конечно, те
лексические совпадения и схождения, которые относятся к так называемой «исконной
лексике»; исконную лексику, в свою очередь, ищут среди названий основных орудий труда,
названий домашних животных и диких животных (основных объектов охотничьего
промысла), анатомических названий, названий важнейших предметов обихода и т.д., т.е. в
«основном словарном фонде языка». Конечно, сами по себе лексические совпадения и
только они еще не могут говорить о родстве языков, но вряд ли возможно, чтобы у
неродственных языков подавляющее большинство слов с достаточно древними или старыми
корнями совпадало. 262
     С другой стороны, количественный подход к определению общенахского лексического
фонда, особенно если он не учитывает «возраст» последнего, не всегда позволяет достоверно
определить или доказать родственность или даже типологическую общность языков. То и
другое обычно, но не всегда предполагает совпадение в сравниваемых языках большинства
слов. Большая или меньшая отдаленность носителей родственных языков друг от друга и
связанное с этим отсутствие непосредственных длительных контактов между собой, – с
одной стороны, и достаточно сильное влияние другого языка, особенно если он одного с ним
генетического корня или принадлежит этнически близкому народу, – с другой, могут
привести один из comparanda при сохранении основных особенностей фонетического и
грамматического строя, общих с близкородственными языками, к значительному
расхождению с последними и все более тесному сближению с соседним языком-«донором».
     Именно это происходило и продолжает происходить с бацбийским языком – одним из
нахских, относительно родства которого с чеченским и ингушским языками у абсолютного
большинства языковедов (но не у всех) нет сомнений. Оперируя только данными лексики, в

                                          121
последнее время некоторые «исследователи» пытаются даже поставить под сомнение и
генетическое родство, и синхронно-типологическую общность чеченского и ингушского
языков. Насколько такие «скептики» правы, приходя к подобным выводам на одном только
лексическом материале, и насколько используемые ими источники и их интерпретация
заслуживают доверия и соответствуют действительности, обычно нетрудно определить, но
некоторые постулируемые ими положения и сведения не позволяют просто игнорировать их.
Речь идет в первую очередь о не подвергаемых сомнению цифрах, которые даются в
«исследованиях» «новых языковедов».
      По различным данным разных авторов, которые по-своему интерпретируют уже
«параученые», в чеченском и ингушском языках совпадают до 70% слов, из них более 40% –
полностью, т.е. и в звучании, и в написании. Такие сведения содержатся в работах О.П.
Егорова, Ю.Д. Дешериева и цитирующих их авторов. Задавшись целью выявить лексические
расхождения между чеченским и ингушским языками, А.С. Куркиев, изучив материал двух
словарей («Ингушско-чеченско-русского словаря» И.А. Оздоева, А.Г. Мациева и З.Д.
Джамалханова, 1962 г., 7000 слов; «Русско-чеченско-ингушского словаря» А.Г. Мациева и
И.А. Оздоева, 1966 г., 13250 слов), установил, что полных лексических расхождений между
чеченским и ингушским языками (т.е. слов, не совпадающих ни по звучанию, ни по
написанию, или слов, сходных в звучании, но совершенно различных по значению) не более
600. 263 Зная аккуратность проф.А.С. Куркиева в подсчетах и в подборе материала, можно не
сомневаться в их точности, но такая цифра все же не может быть отправной для выводов
даже о синхронной лексической общности этих языков. Можно ли, например, с
уверенностью утверждать расхождение или соответствие в случаях с чеч. šovda «источник
(воды)» и инг. ёast «то же», если в чеченском языке тоже есть ёast «источник» с основным
значением «кладезь»? Видимо, отсутствие четкого критерия определения лексических
сходств и различий – причина помещения А.С. Куркиевым (на стр. 99-102) в рубрике
«лексические расхождения» таких пар чечено-ингушских слов: kant - k          änk «мальчик;
сын», gāra – vär «род; поколение», tovla (видимо, опечатка: на самом деле tuöla) – tol
«лачуга», n‗äna – borγal «петух» (в чеченском есть и buorγal), vuööta – giēta «лен» (в
чеченском есть и вариант viēta), ‘uor – k    oag «яма» (в чеченском есть и kag в том же
значении, но обычно в уменьшительном значении – «ямка»), silam//buog – silam «смола»,
huons – fos «добыча», γulč – γa «шаг».
      С другой стороны, бацбийский язык (по данным Ю.Д. Дешериева) совпадает с
чеченским и ингушским лексически на 10-15%. Казалось бы, лексическое расхождение
бацбийского языка с вайнахскими настолько велико (если это реальная цифра), что сама
постановка вопроса о родстве этих языков может показаться неуместной. Но даже если речь
идет о 15%, – это слова, которые отнесены к исконно нахскому фонду и составляют в каждом
из нахских языков «основной словарный фонд» (некоторые заимствованные бацбийским
языком из русского языка или из других через русский, из русского языка через грузинский
слова, попавшие в эти 15%, настолько малочисленны, что не влияют на общую картину).
Среди них выделяются слова, которые полностью совпадают в звучании и написании (для
бесписьменного бацбийского языка под написанием имеется в виду кириллическая или
латинская транскрипция) во всех трех языках: nax «люди; народ», dieγ «тело», buq
«спина», muoxk//moxk «земля; страна», butt «месяц», buc «трава», duoš «слово», šo (в
ингушском и šo, и šu) «год», ca «комната; дом», ‛a «зима», pёor «еда; ужин», šura
«молоко» и др. Другая, более многочисленная, группа, – это слова одного корня и схожей
фонетической структуры, частично различающиеся своим звучанием и иллюстрирующие
фонетическое своеобразие данного языка в сравнении с другим родственным, но не
лексические различия: чеч. lam, инг. loam, бацб. lam «гора; вершина»; чеч. vaša, инг. voša,
бацб. vašo «брат»; чеч. ёēr, инг. ёajra, бацб. ёajr «мельница»; чеч. dig, инг. dig, бацб. dik
«топор»; чеч. buorz, инг. bordz, бацб. b‗orc «волк»; чеч. tüxa, инг. tux, бацб. tuix «соль»;
чеч. ёē, инг. ёā, бацб. ёad «мозг»; чеч. muott, инг. mott, бацб. mot «язык»; и т.д. Третья
                                                                     t

                                            122
группа, немногочисленная, включает слова одного корня, не совпадающие по значению и
одинаковые или частично различающиеся по звучанию: чеч. maž, инг. modž «борода», бацб.
mač «ус»; чеч. quor, инг. qor «груша», бацб. qor «яблоко». Четвертая группа – слова,
сохранившие общенахский корень, но значительно изменившие свою фонетическую
структуру, настолько, что возводимость этих слов к общему корню может определить только
компаративист: чеч. balda, инг. bord, бацб. batr «губа»; чеч. ‛āxar, инг. ‛ääxar, но бацб.
‛axrob «ягненок»; и т.д.
       Вместе с тем вайнахские языки отличаются от бацбийского тем, что в последнем
значительный слой лексики общенахского фонда заменен заимствованиями из грузинского
языка, в то время как чеченский и ингушский языки сохранили часть этой исконной лексики,
особенно чеченский язык в своих диалектах. Это дало даже повод для утверждения, и
утверждения вполне обоснованного, что «бацбийский язык, и в первую очередь его лексика,
в отличие от современных чеченского и ингушского языков, интенсивно развивается под
непосредственным влиянием грузинского языка, имеющего письменность с древнейших
времен, вследствие чего современный бацбийский язык настолько видоизменился, что
чеченцу или ингушу порой трудно понять бацбийца и, наоборот, бацбиец плохо понимает
чеченца и ингуша». 264 При этом А.Г. Мациев говорит, правда, в первую очередь о
лексических расхождениях, связанных с заимствованием бацбийским языком новых слов из
грузинского языка (и из других языков через грузинский), тогда как вайнахские языки слова,
обозначающие те же понятия, берут из русского языка: ср. бацб. murab (←груз. muraba) –
чеч., инг. варени; бацб. kano (← груз. k      anoni) – чеч., инг. закон; бацб. sesx (← груз.
sesxi) – чеч., инг. кредит; бацб. sargbel (← груз. sargebeli) – чеч., инг. процент; и т.д. Но
бацбийский язык за много веков более тесных, чем с чеченским и ингушским языками,
контактов с картвельскими языками утерял и достаточно много общих с чеченским и
ингушским языками слов, заменив их на грузинизмы: бацб. dzol (←груз. dzvali) «кость» –
чеч. dä‛axk; бацб. xorbal (←груз. xorbali) «пшеница» – чеч. ka бацб. teg (←груз. tegi)
                                                                      ;
«зубило» – чеч. d‗āma; бацб. saplav (←груз. saplavi) «могила» – чеч. kaš; бацб. džib (←груз.
džiba) «карман» – чеч. kisa; и т.д. 265 С учетом того, что исконно нахская лексика в
чеченском и ингушском языках – это примерно 25% общего лексического фонда,
бацбийский язык утерял из этого фонда 10%, заменив эти слова грузинизмами или – шире –
картвелизмами. В этой связи Ю.Д. Дешериев писал, что в течение многих веков «названия
почти всех плодов и культурных плодовых деревьев усвоены из грузинского языка, или из
других языков через грузинский», 266 что вполне естественно, если учесть, что садоводству и
виноградарству бацбийцы, видимо, учились у грузин. Сюда можно добавить также ряд
отвлеченных понятий, названия орудий труда, различных видов оружия, названия болезней и
т.д., которые бацбийский язык также активно заимствовал из грузинского языка. Грузинские
заимствования есть, конечно, и в вайнахских языках, но в данном случае мы имеем в виду те
слова, которые в бацбийском языке вытеснили общенахские (и которых, понятно, нет в
чеченском и ингушском). Конечно, реальное число картвелизмов (в основном грузинизмов) в
бацбийском языке значительно больше, но это уже более поздние приобретения бацбийского
языка, относимые не далее, чем к двум-трем последним столетиям. Примеры некоторых
явных грузинизмов этого ряда: švriv «овес» (←груз. švria), k     uda‘o «бесхвостый» (← груз.
kuda tqviv«пуля» (← груз. tqvia, γruv ← «полый, пустотелый» (←груз. γru),
        ),                                     )
cruv «лжец» (←груз. cru) и т.д. Некоторые грузинизмы у бацбийского языка общие с
чеченским (и в большинстве случаев с ингушским): curbla «пиявка» (← груз. curbeli –
                                                               ‘o                           )
чеч. cubdar (не прямое заимствование, а, скорее всего, семантическая калька); parask
«пятница» (← груз. paraskevi – чеч. p
                                )          ēraska; qarpudz «арбуз» (← груз. q   arpuzi) – чеч.
xuorbaz; kotam «курица» (← груз. katami – чеч. kuotam; lom «лев» (← груз. lomi) – чеч.
                                             )
luom; sangal «окоп; траншея; ограждение вокруг селения» (← груз. sangari) – чеч. sängar
«траншея; вырытое углубление в длину». То, что бацбийский язык заимствовал эти и другие
слова из грузинского, а не имеет их в своем словаре как генетически картвельский язык, как

                                             123
это представляется, например, А.И. Шавхелишвили, подтверждается фактом явного
фонетического и морфемно-словообразовательного освоения этих слов бацбийским языком
по образцам и правилам, свойственным двум другим нахским языкам или хотя бы диалектам
одного из них (чеченского). Тем не менее сам факт вытеснения значительного слоя
общенахской лексики из бацбийского языка грузинизмами очевиден.
     В наибольшей степени общенахский лексический фонд сохранился, по всем признакам,
в чеченском языке. Здесь мы на первый взгляд вступаем в противоречие с разделяемым
абсолютным большинством исследователей мнением о том, что исконный фонд нахской
лексики в большей степени и в более близком к древнему виду сохранил бацбийский язык.
Видимо, такое мнение сложилось у исследователей вследствие того, что оно опиралось на
материал литературного чеченского языка и в лучшем случае одного из диалектов
чеченского языка – плоскостного, что по существу одно и то же. При обращении к другим,
кроме плоскостного, чеченским диалектам (а их достаточно много) обнаруживаем, однако,
что в них сохранились многие слова, или вышедшие из употребления, или замененные
другими, в том числе заимствованными литературным языком и через него многими
диалектами. В меньшей степени, чем в чеченском языке, и в большей, чем в бацбийском,
лексика общенахского языка-основы сохранена в ингушском языке. Если в бацбийском на
протяжении многих веков проникновение в него картвелизмов означало вытеснение из него
слов общенахского фонда, с заменой их соответственно в основном картвелизмами и
словами из других языков, проникавшими через грузинский язык, то в чеченском и
ингушском языках заимствование иноязычной лексики пополняло их словарный фонд, но
значительно реже заканчивалось потерями для исконного лексического фонда. Вместе с тем
мы вынуждены делать поправку на то, что «в сложных исторических и этнолингвистических
условиях в течение значительно длительного периода времени сформировались
типологически пестрые структурные разновидности иберийско-кавказских языков, в
которых нередко затруднительно бывает отличить исконные элементы от заимствованных
или возникших под иноязычным влиянием». 267 С этой поправкой, с учетом определенной
доли условности и предположительности наших расчетов и выводов, мы тем не менее имеем
достаточно оснований утверждать, что те 15%, которые объединяют нахские языки, - это в
основном лексика, отражающая наиболее важные понятия, связанные с бытом, нравами,
обычаями, традициями, социально-экономическими и иными условиями жизни этих
народов, что это по преимуществу лексика, восходящая к общенахской эпохе, а это уже
вполне серьезный аргумент в пользу лексического единства всех трех нахских языков. При
этом мы и не должны ожидать полного единства этих языков в фонетическом и
морфологическом устройстве этих слов, так как ни в одной языковой группе идеально
сохранившегося общего лексического фонда не существует. Даже в языках индоевропейских
народов, которые «почти во всех известных науке стадиях исторического развития
находились в гораздо более выгодном положении, позволявшем им лучше сохранять свою
культуру и свои языки», 268 «выделение древнейших элементов в основных словарных
фондах отдельных языков не дает (за исключением корней) в большинстве случаев полного
единства, которое позволило бы безоговорочно отнести эти слова к словарному фонду
общеиндоевропейского языка-основы». 269 Не следует ожидать полного лексического
единства и от языков кавказских, в частности, нахских – чеченского, ингушского и
бацбийского.
     При наличии общего лексического фонда нахские языки обнаруживают значительные
лексические (и не только лексические) расхождения, и здесь на первый план следует вывести
различия между бацбийским языком, с одной стороны, и чеченским и ингушским языками, –
с другой. Здесь, видимо, действовали те же факторы, которые обусловили образование
различий между отдельными группами индоевропейских языков и «в своем историческом
развитии несомненно должны были отразить сложные процессы разделения племен, а в
некоторых случаях, вероятно, и слияния племен с близко сходной речью». 270 То, что А.В.

                                          124
Десницкая пишет об этом дальше, как будто объясняет известную обособленность развития
бацбийского языка, хотя речь идет о языках индоевропейских: «Расселение отдельных групп
племен за пределы территории, на которой первоначально протекало их совместное
развитие, конечно, не могло представлять собой единовременного акта «расставания членов
одной семьи»: оно должно было совершаться на протяжении длительно периода времени и
было связано с конкретными историческими условиями существования племен, определить
которые в настоящее время не представляется возможным». 271 Вот это – «условия
существования племен» – мы можем с достаточной степенью достоверности определить,
объясняя причины, по которым неисконный – заимствованный – словарный фонд
бацбийского языка и вайнахских языков формировался из разных источников.
     В бацбийском языке наиболее значительный пласт заимствованнй – грузинизмы,
собственно грузинизмы (или – шире – картвелизмы) и слова, которые пришли в бацбийский
язык через грузинский из других. Последние, впрочем, осваивались бацбийским языком как
грузинские слова. Следовательно, география заимствований у бацбийского языка
ограниченная. Много веков цова-тушины (бацбийцы) живут в родственной, но все же
иноязычной среде, и это, конечно, отразилось на языке этого народа. Влияние грузинского
языка действительно велико, и доводы историков и языковедов, отстаивающих картвельские
(грузинские) этно- и глоттогенетические корни бацбийцев и их языка, непросто
опровергнуть. Особенно трудно спорить с теми, кто придумывает заведомо опровергаемые
«концепции», «гипотезы», «мнения», чуть исказив на самом деле выдвинутые в науке, чтобы
облегчить себе их оппонирование. Показательно в этом отношении заявление А.И.
Шавхелишвили: «Сложилось мнение, что тушинский язык (цова) чечено-ингушского
происхождения». 272 Такое мнение не сложилось, оно высказывалось некоторыми
оппонентами А.И. Шавхелишвили. А сложилось, действительно, мнение, что бацбийский
язык, который А.И. Шавхелишвили всячески избегает называть так и именует чаще цова-
тушинским или просто тушинским, общего с чеченским и ингушским языками
происхождения, а не чечено-ингушского происхождения, что, конечно, не одно и то же.
При этом им не оспаривается факт многовекового проживания бацбийцев на территории
нынешнего расселения и ближних землях, даже допускается, что, видимо, чеченцы и ингуши
– переселенцы из Южного Кавказа, расселявшиеся совместно с современными бацбийцами
или по соседству с ними. Принимаемое А.И. Шавхелишвили с явным удовлетворением
покаянное утверждение В. Эланидзе, занимавшего ранее другую позицию в этом вопросе, о
том, что «племя цова представляется нам одним из древнейших грузинских племен», так же
недоказуемо, как и заявление А.И. Шавхелишвили о том, что «субстрат-язык цова-тушин
исторически не выходит за пределы территории Грузии». 273 Заявление сделано в контексте
возражений мнению Т. Утургаидзе и О. Очиаури, что топонимы, оканчивающиеся на –го,
имеют нахское происхождение. По мнению А.И. Шавхелишвили, «в чечено-ингушских
материалах существование топонимов, оканчивающихся на суффикс «го» (ло, чо – А.Ш.), не
засвидетельствовано», 274 а на территории Грузии они есть: Ларго в Раче, Лехтаго – село в
Сванетии, Маргло в Мегрелии, Бацалуго в Хевсуретии и т.д. К сведению А.И.
Шавхелишвили, не имевшему, видимо, возможности обнаружить такой материал,
продолжим список чеченскими топонимами одной только горной Чечни и только на «го»,
засвительствованными А. С. Сулеймановым: ИергIуо (‘ierγuo), русск. транскр. Иерго/Ерго –
склон и речка (‘ier – «острый, островерхий» и γuo «склон»); ЗиезгIуо (dziezγuo), русск.
транскр. Зиезгуо/Зезго – хребет, «сосновый хребет»; МуьшалгIуо (müšalγuo), русск.
транскр. Мушалго – «карагачий склон» (перечисленные топонимы засвидетельствованы А.С.
Сулеймановым на территории обществ хуландой, химой и т.д. «на стыке границ» Чечни,
Дагестана и Грузии); Биерс гу (biers gū), русск. транскр. Берсго – урочище на севере горной
Чечни, «холм Берса»; там же Къай гу – холм; и т.д. 275 Что касается выхода «субстрат-языка
цова-тушин» за пределы Грузии, то здесь вообще непонятно, что имеется в виду: если то, что
за пределами Грузии не живут в другом месте компактно бацбийцы, это еще понятно, но это

                                           125
не значит, что у бацбийцев не должно быть родственных ему по происхождению и языку
других этносов за пределами Грузии; если имеется в виду, что бацбийская лексика
ограничена пределами Грузии и соответствий за ее пределами не наблюдается, то, как мы
убедились, это не так. Вряд ли приведенный нами материал был неизвестен А.И.
Шавхелишвили: делать обобщения такого рода, не изучив фактически единственный
опубликованный полный свод топонимов горной части Чечни, мягко говоря, некорректно, а
если такой материал игнорируется исследователем, то с определенной целью, совершенно
очевидной у А.И. Шавхелишвили.
     Исходя из того, что бацбийцы – исторически родственный чеченцам и ингушам народ,
а их язык – родственный вайнахским, в то же время не видим ни оснований, ни смысла
сомневаться в том, что на протяжении длительного периода проживания на территории
нынешнего расселения или поблизости от нее (по разным источникам, бацбийцы известны
здесь с периода между VIII - XIII вв.) бацбийцы и их язык испытали сильное влияние
грузинского этноса и грузинского языка. Языковое влияние отразилось, в частности, на
лексике, а через нее и на фонетике и грамматике. В результате в бацбийском языке
образовался новый, грузинский слой лексики, охватывающий даже «названия орудий труда,
инструментов, …наименования болезней…». Определенное влияние на развитие словарного
фонда грузинский язык оказал в свое время и на вайнахские языки: «Культурно-
исторические связи чеченцев с грузинами нашли свое отражение и в языке. Значительная
давность грузино-чеченских связей несомненна, так как чеченский язык сохраняет в себе
обильные следы длительного общения со своими непосредственными соседями с юга». 276
Наиболее интенсивными такие связи были, видимо, на протяжении нескольких веков
грузинского христианского влияния в Чечне и Ингушетии, сопровождавшегося в том числе и
использованием грузинского письма (а, следовательно, и разножанровой грузинской
литературы) чеченцами. Хотя «есть основание утверждать, что на территории Чечено-
Ингушетии с древнейших времен имелась письменность», «вопросом изучения следов этой
древней письменности никто не занимается». 277 Речь идет не о «множестве рисунков,
орнаментов и знаков», найденных на памятниках, могильниках и башнях, а о различных
надписях на стенах храмов и башен, оставшихся, к сожалению, неизученными. В основном
это «надписи грузинскими буквами», относящиеся к VIII-IX вв.н.э., которые могут
свидетельствовать о том, что в этот период у чеченцев и ингушей существовало
«фонографическое письмо» на грузинской основе, утерянное, видимо, вследствие
ослабления грузинского царства под давлением персов и тюрок и, как результата этого,
утраты значения христианских храмов в Чечне и Ингушетии. 278 Ввиду неизученности
соответствующих памятников точная датировка древней письменности чеченцев и ингушей
невозможна: мы можем только предполагать, что предки вайнахов могли продолжать
пользоваться таким письмом до XVII-XVIII вв., хотя все обнаруженные надписи относятся к
периоду не позднее IX в. Наличие у вайнахов древней письменности на грузинской основе
остается предположением, основанным на неизученных археологических и иных памятниках
материальной культуры, 279 но факт тесных связей чеченцев, ингушей и грузин с VIII в. по
XVII в. признается всеми историками. Столь длительные культурно-исторические связи
отразились и на лексике вайнахских языков. Вместе с тем грузинский слой в лексике
вайнахских языков не сопоставим с тем, что мы имеем в бацбийском, 280 точно так же как
влияние грузинского языка на фонетический и грамматический строй этих языков было
значительно меньшим, чем на бацбийский язык. Тем не менее и в вайнахских языках
значительный (не менее половины от всего фонда) пласт словаря составляют заимствования
из разных источников, и не только из грузинского. По источникам заимствований в
чеченском языке (и соответственно в ингушском), например, можно выделить такие группы.
     1. Арабизмы, значительная часть которых (но не все) вошла в вайнахские языки
вследствие принятия ислама и проникновения сюда, в Чечню и Ингушетию, исламской и
иной арабоязычной литературы, деятельности миссионеров и т.д. Сам процесс

                                          126
заимствования чеченским и ингушским языками арабской лексики интересен тем, что
«чеченцы (и ингуши – А.Х.) никогда непосредственного общения с арабами не имели и
территория, населенная арабами, не граничила и не граничит с Чечней… не известно и о
каких-либо торговых или иных связях чеченцев с арабами в прошлом». 281 Тем не менее
арабский язык является одним из главных источников расширения словаря чеченского и
ингушского языков. В основном заимствовались религиозно-мистические термины, имена
собственные; заимствование слов иного содержания также осуществлялось в основном через
Коран и книги религиозно-философского содержания. Арабским является, например,
происхождение таких религиозно-мистических слов и отвлеченных понятий: abadiē
«вечность без конца», azaliē «вечность без начала», nie‛alt «проклятие», ‛ēdal «власть;
закон», dzükar «религиозное песнопение», do‘a «молитва», bāla «беда; мука; невзгоды»,
hajkal «амулет», malik «ангел», mäždig «мечеть», bierkat «изобилие; благоденствие», γurba
«жертвоприношение; курбан-байрам», luγat «словарь», pohma «талант», salam
«приветствие», q   amēl «речь, разговор, беседа», qubla «гробница», muqa «мотив,
                                                                                m
напев, мелодия», masla‛at «примирение», dzorba «печать; шрифт», düniē «мир; вселенная» и
т.д. Из арабского языка и через арабский язык в чеченский и ингушский языки пришло много
антропонимов. Здесь необходимо различать библейские по происхождению семитские имена
(в основном общие с евреями или только еврейские), заимствованные через арабский язык, и
собственно арабские имена. К первым относятся такие, как Iийса (‛ijsa), Муса (Mūsa),
ИсмаьIал (Ismä‛al), ИбраьхIим (Ibräähim), Адам (Ādam), Дауд (Dāud), Хьава (ёavā) и др.
Собственно арабскими по происхождению являются такие имена, как Мохьмад (Moёmad)
«хвалимый», Межиед (Mežied) «славный», Хьасан (ёasan) «красавец», Сайда (Sajda)
«князь», Iела (‛ēla) «высокий», Малика (Malīka) «царица», часто ошибочно переводимое
как «ангел» и т.д. Заимствуя арабскую лексику, чеченский и ингушский языки настолько
последовательны в их фонетическом и грамматическом освоении, что арабизм только в
редких случаях можно выделить и опознать, например, в чеченской речи. Чеченский язык
отсекает типичные арабские суффиксы, не свойственные своему фонетическому строю
звуки, «оглушает» долгие (ударные) звуки там, где они редки в чеченском языке или вовсе
ему не характерны, и т.д. Ср., напр., чеченские и арабские соответствия: sāba «мыло»
(←sābūnun), nizam «дисциплина, порядок» (← nizāmun), majda «площадь» (← majdānun),
akkāzi «акация» (← aq     āzija), vekal «уполномоченный; поверенный» (←vakīlun), nab
«сон» (← navmun), ёal «достаток; богатство; сложившееся положение; возможность» (←
ёālun) и др. Некоторые арабизмы узнаваемы, так как мало подверглись фонетическому
освоению из-за легкой произносимости, или же в них сохранены некоторые особенности
арабской фонетики, хотя дистрибуция и сочетание фонем не вполне соответствуют
чеченским нормам: do‛a «молитва» (← dа‛a), dzijārat «место поклонения святым и само
поклонение» (← dzijāratun), džam‛ «сумма, итог» (← džam‛un).
      2. Тюркизмы, вошедшие в вайнахские языки из языков кыпчакско-огузской группы в
разные     времена    –    из    кыпчакского,    половецкого, ногайского,     кумыкского,
староазербайджанского, турецкого языков. «Тюркские слова проникли в чеченский язык
главным образом устным путем, видимо, при торговых и военных сношениях». 282
Представлены они в основном названиями предметов домашнего обихода, одежды, утвари,
упряжи, лошадиных мастей, некоторыми отвлеченными понятиями и т.д.. У А.Г. Мациева
приведено большинство употребляемых в современном чеченском языке тюркизмов, таких,
как: sääramsieq (инг. sāmarsieq) «чеснок», ālaša (инг. ālča) «мерин», bāšlaq (инг. palčaq)
«башлык», γāruol «караул», bāža «свояк», turmal «подзорная труба; бинокль», jurγa
«одеяло», axča «деньги», jasaq «налог; подать»; и т.д.
      3. Иранизмы – заимствования из персидского и осетинского языков. По Ю.Д.
Дешериеву, «воздействие персидского языка, сказавшееся преимущественно на названиях
предметов торговли и продуктов питания, чаще всего осуществлялось через грузинский и
тюркские языки». 283 Осетинская лексика могла проникать в вайнахские языки

                                           127
непосредственно. Выделяя в истории осетинского языка 3 периода (скифо-европейский – I
тыс. до н.э.; алано-кавказский – от первых веков н.э. до монгольского нашествия; новейший
– от XV в. до наших дней), 284 В.И. Абаев отметил, что непосредственные и самые тесные
контакты осетинского языка с коренными кавказскими и тюркскими языками Кавказа
относятся к среднему (алано-кавказскому) периоду, и именно в этот период осетинский язык
был «активной стороной» при контактах с этими языками. В аланский период «осетинские
элементы в значительном числе вошли в грузинский язык…Они распознаются в вайнахских
языках, в сванском, мегрельском, абхазском, абазинском, адыгских». 285 «В новейший период
ареал распространения осетинского языка сузился до нескольких ущелий Центрального
Кавказа. Оборвались прямые контакты с абхазским, мегрельским, сванским, чеченским,
дагестанскими. Из коренных кавказских языков только грузинский, кабардинский и
ингушский оставались соседями осетинского». 286 Поскольку персидские иранизмы в
вайнахских языках были опосредованными, для нас больший интерес представляют
осетинские, свидетельствующие о «тесных культурно-языковых связях между осетинами и
вейнахскими племенами», 287 тем более что «ряд лексических схождений ведет от чеченского
прямо к осетинскому, минуя ингушский», «некоторые из этих схождений связывают
чеченский с западным, дигорским диалектом осетинского языка, минуя иронский», и «эти
схождения отражают более древнюю картину расселения племен, не засвидетельствованную
историей». 288 Заимствования из осетинского языка приведены у В.И. Абаева в работе 1959
г.: в общей сложности это 216 слов, заимствованных из осетинского чеченским и ингушским
языками. Часть из них входит в общий лексический фонд вайнахских языков, часть
представлена только в одном из двух языков. Отсылая в связи с осетинскими иранизмами к
В.И. Абаеву, ограничимся здесь примерами иранизмов персидских: dig «топор», ‘eppaz
«двадцать копеек», tüma (инг. tum) «десять рублей», pals «палас», māxa «иголка» и др. 289
       4. Картвелизмы, как отмечалось выше, в наибольшем объеме представлены в
бацбийском языке, который, кроме того, что включил в свой словарь значительное
количество собственно грузинских слов, в основном только через грузинский язык и в
грузинской транскрипции заимствовал и лексику из других языков (арабского, персидского,
русского и нек. др.). Вместе с тем в вайнахских языках картвелизмы также представляют
собой один из основных пластов заимствованной лексики, который по своему объему
уступает только славянизмам и европеизмам, сопоставим с арабизмами, а по «возрасту»,
видимо, является наиболее древним. Картвелизмы в чеченском и ингушском языках
представлены преимущественно заимствованиями из грузинского языка. Рассматривая
грузинизмы в вайнахских языках, необходимо дифференцировать а) собственно грузинизмы
и б) слова из других языков, заимствованные из них грузинским, а через него вошедшие в
вайнахские языки тем же путем, что и собственно грузинизмы. К первой группе относятся
такие слова, как чеч. guota «плуг» (← груз. gatani), ciel «мотыга» (← celi), buoga «глиняная
миска для молока, или вообще большая миска» (← bakani , bad «утка» (← bat k
                                                            )                     ),    udal
«медный кувшин» кувшин вообще» (← kodi), morzax «щипцы» (← marcuxi), mangal «коса»
(← namgali), p   ēraska «пятница»(← paraskevi) и др. Через грузинский язык из арабского
заимствованы, например: q    ōlam (←груз. k almis← арабск. kalāmun) «карандаш», šiēkar
«сахар» (← груз. šakari ← арабск. sukkarun). Из грузинского языка в вайнахские вошли
также слова, заимствованные самим грузинским языком из персидского, греческого и других
языков.
       5. Русославянизмы (и европеизмы, заимствованные через русский язык) в основном
пришли в вайнахские языки в последние два века. Русизмы относят к заимствованиям
наиболее позднего периода, которые, возможно, начали проникать в чеченский и ингушский
языки в начале XIX в., 290 но массовое вхождение русских слов и русифицированных
европеизмов в эти языки началось лишь во второй половине XIX в. А.С. Куркиев, учитывая,
что «имеется приципиальная разница между прежним, дореволюционным влиянием
русского языка…и влиянием его в советскую эпоху», 291 выделил два соответствующих

                                            128
периода. В заимствованиях дореволюционного периода, проникавших в вайнахские языки
устным путем, преобладали бытовая лексика, слова из области административно-
политической и военной лексики: пурстоп (инг. пирстоп) «пристав», писар «писарь»,
мидал «медаль», гардавой «городовой», пирказ «приказ», надзаратал «надзиратель»,
комбо «конвой», эпсар «офицер», пилмот (инг. пулмот) «пулемет», пичат «печать» и т.д.:
бытовая лексика того периода: картол (инг. коартол) «картофель», испирт «спирт»,
палтуо/полтуо (инг. полтув) «пальто», файтуо (у А.С. Куркиева; на самом деле пайтуо, так
как в чеченском ф нет и в заимствованных ранее словах) (инг. файтан) «фаэтон», панар
«фонарь», чамда (инг. чемдан) «чемодан» и др. В этот период чеченцы и ингуши
заимствовали через русский язык и много имен собственных: Зина, Зоя, Роза, Герман,
Васал (Василий), Микаьил (Михаил) и др. Во второй (послереволюционный) период
начался массовый приток русизмов и европеизмов через русский язык в оба языка;
заимствования этого периода с исчерпывающей полнотой были исследованы Ф.С.Льяновой
(Арсамаковой), 292 к материалам которой можно добавить только новоприобретения
последних трех десятилетий.
     Некоторая часть этих и многих не названных здесь заимствований относится к
общенахскому лексическому фонду, но в основном (кроме картвелизмов) это
заимствованные чеченским и ингушским языками слова. В бацбийском языке представлено
значительно меньше слов из приведенных выше, многим заимствованным из русского и
других языков словам чеченского и ингушского языков в бацбийском соответствуют
картвелизмы. Здесь, правда, необходима оговорка относительно кистинского диалекта,
который в отношении заимствований правильнее рассматривать в контексте с бацбийским
языком. 293
     Нахские народы (чеченцев, ингушей и бацбийцев) объединяет не только общность
основного словарного фонда. Во многом общей является у них и словообразовательная
система. По мнению К.З. Чокаева, «аффиксальное словообразование сравнительно слабо
развито в современных нахских языках». 294 Удобная в таких случаях формулировка
«сравнительно» все же недостаточно информативна: остается неясным, сравнительно с
какими другими языками или сравнительно с каким иными способами словообразования
«слабо развита» словообразовательная аффиксация в нахских языках. Тем не менее нельзя не
согласиться с тем, что: 1) «в большей степени развита в нахских языках префиксация,
которая функционирует в сфере глагола», 295 а «суффиксы глаголообразования в нахских
языках немногочисленны» 296; 2) «аффиксация в сфере имен существительных, как и вообще
в сфере имен, не отличается особой продуктивностью; лишь отдельные аффиксы (суффиксы)
служат для производства новых лексических единиц… Продуктивностью не обладает
данный способ и в остальных нахских языках – в бацбийском и ингушском, а также в
близкородственных дагестанских языках». 297
     То, что «в нахских языках сравнительно слабо развито именное и глагольное
словообразование», 298 видимо, должно быть понято так: именно и глагольное
словообразование в этих языках развито так же «сильно», как и в любом другом языке, но из
множества различных способов словообразования и словообразовательных средств в них
используются такие, которые отвечают особенностям их грамматического строя и
потребностям в словопроизводстве. С другой стороны, обширный материал, использованный
и описанный поддерживающим мнение Ю.Д. Дешериева К.З. Чокаевым, свидетельствует о
сложности и многообразии суффиксальных словообразовательных средств в нахских языках,
особенно в чеченском и особенно в системе префиксального (превербального)
глаголоообразования.
     Сравнительно с другими более широкое распространение в нахских языках получил
способ основосложения, причем в бацбийском языке этот способ используется еще активнее,
чем в чеченском и ингушском. «В современных нахских языках широко используется прием
образования новых существительных путем сращения нескольких основ», 299 напр., чеч. lar-

                                          129
cavalar (lar+ca+valar) «неосторожность» – инг. lorhacavalar. Основосложение может
сочетаться с суффиксацией глагольной основы, обычно завершающей сложное слово: чеч.
‛ālamtallarxuo         (‛ālam+tallarxuo),   инг.      ‛ālamdovzarxuo       (‛ālam+dovzarxuo)
«естествоиспытатель»,        букв.    «природу     исследующий»,       бацб.    džablexk ujla
(džab+lexkujla «коровник», букв. «скот загонять (куда) место». Основосложение – это
                   )
обычно сложение 1) субстантивной и глагольной основ; 2) глагольной и именной (не только
субстантивной) основ, 3) адъективной и субстантивной основ, 4) адвербиальной и
субстантивной основ, 5) субстантивной основы и причастия («самостоятельного»). При этом
может происходить и «вкрапление» третьей и даже четвертой основы – частицы или
послелога (ср. чеч. larti ravālar = lar+ti ra (послелог)+vālar «помешательство;
                                ē                   ē
упомопомрачение; изменение в дурную сторону»). Менее активно в нахских языках
используется основосложение с участием двух субстантивных основ, но и этот «прием»
фиксируется во всех трех нахских языках: чеч. belškuorta «головка плечевой кости», čuōkuō
«требуха», cergkov «щербинка на месте удаленного зуба» (belš «плечо» + kuorta «голова»;
čuō «внутренность» + kuō – непереводимая основа, полученная игрой слов с čuō; cerg «зуб»
+ kov «ворота»); ср. бацб. jukmatt «полдень» (juk «середина» + matt «место»). Большая,
чем в чеченском и ингушском, активность основосложения в бацбийском языке может быть
проиллюстрирована на примере глагольных композит, составленных из «наречия-приставки»
(термин Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе) daё и глагольной основы (обычно масдара, а также
причастия): в словаре Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе таких сложнообразованных глаголов более 50
(масдарных), кроме того, есть причастия-прилагательные с тем же daё. Причем достаточно
много случаев использования daё там, где чеченский и ингушский языки или не образуют
сложных слов с diēёa, или вовсе не образуют глаголов: daёdastar «распороть, отпороть»
(ср. чеч. dastar), daёdar «дать с собственность, подарить» (чеч. dalar), daёdakarditar
«заставить сосчитать» (чеч. dagardajtar), daёsesxbaddar «одалживать, давать взаймы» (чеч.
duxalurg dalar) и т.д.
      Кроме основосложения, образование имен (а масдарные формы, вопреки широко
распространенному мнению, мы относим к имени – это отглагольные существительные со
значением имени действия) базируется также на префиксально-суффиксальном,
суффиксальном способах словообразования. Образование слов путем внутренней
превербации (термин наш) производных существительных, обычно отглагольных
(масдарных) при создании антонимических пар (ср. чеч. qiēra+ca+valar «бесстрашие» от
qiēravalar «испуг», букв. «испугание»), в чеченском и других нахских языках получившее
широкое распространение в устной речи и реже встречающееся в речи письменной, обычно
не выделяется исследователями среди способов и моделей субстантивного
словообразования, хотя в лексикологических работах такие примеры для иллюстрации
образования антонимических пар встречаются часто.
      Только морфологическая предвзятость не позволяет вайнахским языковедам называть
так называемые «самостоятельные» прилагательные, причастия, числительные и
местоимения типа чеч. kajnig «белый», vōγurg «идущий», šolγanig «второй», sajnig «мой»
именами существительными и соответственно выделять разновидность суффиксального
образования существительных с аффиксами-nig- (в чеч.яз.), -rig-//-rg- (в чеч.яз.), -r- (в
инг.яз.): ср. чеч. vie‘narg «пришедший», инг. venāvar, причем этот –r- заменяет в ингушском
языке и чеч. –nig- (ср. чеч. jōcanig «короткий» и инг. loacajer); в бацбийском языке - -rik -,
если мужчина (vuγurik «крикун») или –riki , если женщина (vuγuriki «крикунья»). В
                                                 -
пользу отнесения подобных слов к существительным говорит их неупотребление в обычных
для производящих основ функциях и вместе с тем приобретение ими морфологических и
синтаксических признаков имен существительных.
      В сфере прилагательных основным способом их образования является суффиксальный,
причем в качестве адъективирующего суффикса используется обычно флексия родительного
падежа существительных, которая подвергается, согласно традиционным грамматическим

                                             130
описаниям, функциональной трансформации в суффикс притяжательности и
относительности: 300 ср. чеч. vešiⁿ kant «племянник по линии брата», букв. «брата сын»;
γāliⁿ dā букв. «города хозяин//отец» – «городской голова; мэр». Параллельное использование
тех же прилагательных в качестве дополнений позволяет утверждать, что на самом деле
здесь не суффиксальный способ, а морфолого-синтаксический: изменение синтаксической
функции, сопровождаемое приобретением нормального для несамостоятельных
прилагательных качества неизменяемости («общая косвенная форма на –ču здесь тоже не
образуется, так как основа в финальной части консонантная – оканчивается на
назализованный гласный, отражаемый на письме написанием после него орфографического
«н») позволяет говорить об адъективизации косвенной падежной формы существительного.
      Ю.Д. Дешериев, имея в виду прилагательные, говорит о двух основных способах их
образования, дополняя суффиксальный способ префиксально-суффиксальным. 301 Не
беремся оспаривать с Ю.Д. Дешериевым правомерность отнесения к «окончаниям
родительного падежа имен существительных» финальных гласных в прилагательных типа
xaza (xazaⁿ), инг. xoza «красивый», бацб. γazēⁿ «хороший; красивый» (ср. чеч. xaza juo‛, инг.
xoza juo‛, бацб. γazēⁿ joё «красивая девушка»), но вряд ли правомерно говорить о
префиксально-суффиксальном         образовании      прилагательных,     имея      в     виду
словообразовательную функцию классного экспонента, называемого часто приставкой
только по признаку его употребления в начале слова, в таких примерах, как чеч. j-oqqa govr,
бацб. b-aqqō dō «большая лошадь». Если классные экспоненты v, b, d, j считать префиксами
и если их использование интерпретировать как словообразовательную префиксацию,
придется, по крайней мере, лишить категорию классов определения «грамматическая».
Правильная интерпретация классов: в системе имен существительных это категория
классификационная, несловоизменительная, не имеющая при этом последовательного
морфологического выражения с помощью соответствующих формальных показателей
(классных префиксов); в системе адъективных форм и глаголов – категория
словоизменительная, проявляющаяся в согласовании соответствующих глагольных и
адъективных форм в классе с именами существительными.
      В системе словообразования наречий наиболее близки друг к другу чеченский и
ингушский языки. Принято говорить о суффиксальном словообразовании наречий, хотя, по
признанию самих авторов таких утверждений, «суффиксальные типы наречий представляют
собой собственно адвербиализованные формы местных падежей имени существительных и
местоимений»: 302 чеч. ca «дома» от местного падежа существительного ca - ca это
                            ё                                                         ё;
могут быть и адвербиализировавшиеся формы других падежей – например, вещественного:
чеч. γēnax «во сне; со сна» ← вещ. пад. γēnax ← γan «сон». Некоторые наречия образованы
действительно суффиксальным способом посредством суффикса –lγa- (ёōšalγa «в гости»),
омонимичного суффиксу порядковых числительных (qoalγa «третий» ← qo‘ «три»). 303
      «Образование новых глаголов в нахских языках происходит преимущественно путем
префиксации, с помощью глагольных приставок (превербов)», 304 таких, как ču- «в; внутрь»
(čuqāča «достичь (в) помещение»), te - (инг. ta kel (инг. kal , čieq- (инг. čaq-) и т.д.
                                                  -),     -          )
Эти превербы все еще используются и в качестве самостоятельных (относительно)
служебных слов (ср. чеч. ca ču vaxara «дом в зашел», т.е. «зашел в дом»).
Словообразовательные превербы в чеченском и ингушском языках в основном совпадают, а
если и различаются, то, как правило, лишь фонетически. В бацбийском языке, как это ни
странно для «одноаульного» языка, «представлено больше послелогов, союзов и частиц, чем
в литературных чеченском…и ингушском». 305 Здесь, во-первых, сохранились утраченные
чеченским и ингушским языками архаичные послелоги, употребляемые в качестве превербов
(n‗aj- «из (выход)», вероятно, есть связь с нахским nie‛ «дверь»; daё- со своей системой
значений и употреблений, заменяющий сразу несколько чеченских послелогов – diēёa-
«через», düёa «для; ради», d‗a – направление от говорящего»); во-вторых, в нем вследствие
влияния грузинского языка развились приставки-превербы, не известные в чеченском и

                                            131
ингушском (mak-, напр., makčeqqar «вскочить на что-л.»; pex- «со стороны; в сторону;
рядом», напр., pexlattar – от «самостоятельного» причастия – «шафер-женщина при
невесте»); в-третьих, звучание некоторых используемых в качестве превербов послелогов в
бацбийском языке несколько, а часто значительно отличается от их звучания в чеченском и
ингушском языках, иногда до такой степени, что только специалист может определить такие
соответствия (tqui «за; позади» – ср. чеч. ti ёā, инг. t
                       ё                               ē              ēёiē); в-четвертых, в
бацбийском языке послелоги, как и наречия, могут иметь форму, омонимичную
деепричастию на –š, не характерную для чеченского и ингушского языков (laxiš «вниз;
внизу; снизу», ср. чеч. laxa «вниз»); наконец, в-пятых, в бацбийском возможен
субстантивный составной послелог, не свойственный чеченскому и ингушскому языкам
(ki kel «из-под», в чеч. kel в инг. kal .
     -                         ,           )
       К этому способу в чеченском и двух других нахских языках близко образование
глаголов с помощью «префигированных» наречий типа чеч. āra «наружу» (āravāla «выйти»),
qēna «далеко» (qēnavāla «удалиться»), gierga «близко (giergaqāča «приблизиться») juxa
«назад; на попятную» (iuxavāla «отступить»). Несмотря на некоторую ослабленность своего
первоначального значения, первые компоненты таких слов не десемантизировались
настолько, чтобы причислять их к префиксам, поэтому образование слов с помощью таких
средств является одним из способов основосложения.
       Второй    способ    глаголообразования    –    суффиксальный         –     представлен
немногочисленными суффиксами. Это –l- (бацб. tek    -l-ib, чеч. tega-l-uo «шьется; может
шиться» – потенциалис от teka чеч. tega «шить»), -it (чеч.-it-). К.З. Чокаев добавляет
                                  ,                       -
сюда также -daⁿ в четырех классных вариантах, в бацбийском –do, а также -dalaⁿ (бацб. –dal);
в ингушском, кроме приведенных, также -ijsa, полученный из jisa (b, v, d,) «оставаться»,
которого нет в чеченском и бацбийском (напр., lattijsa «остаться стоять»). 306 Наиболее
распространенным способом образования глаголов, как отмечает Ю.Д. Дешериев, является
основосложение – самый продуктивный и развивающийся способ. Имеется же в виду
образование глаголов с «суффиксами» (у К.З. Чокаева) -daⁿ, -dāⁿ,-dalaⁿ, -dālaⁿ, которые Ю.Д.
Дешериев считает, и вполне обоснованно, второй (глагольной) основой сложнообразованных
глаголов, 307 соединение которой с глагольной и именной основой дает новые глаголы –
обычно каузатив, потенциалис, или другие специфические в словообразовательно-
лексическом отношении глаголы.
       Несмотря на упоминавшиеся и не отмеченные нами другие различия, в целом
словообразовательные системы трех нахских языков и генетически, и синхронно-
типологически достаточно близки, чтобы не вызывать сомнений в родстве этих языков. Тем
не менее, на них не могли не сказаться условия их формирования и развития под
воздействием разных в генетическом и структурном отношении языков – прежде всего
русского, оказавшего достаточно сильное влияние на чеченский и ингушский языки
особенно в 30-80 гг. прошедшего столетия, и грузинского, с которым на протяжении многих
столетий самым тесным образом контактирует бацбийский язык.
       Чеченский и ингушский языки используют, по мнению Ю.Д.Дешериева, «много
словообразовательных аффиксов, заимствованных из русского языка (главным образом в
советскую эпоху)». 308 Естественно, что «подавляющее большинство из них входит в состав
заимствуемых производных слов», 309 но у нас есть основания вообще сомневаться в том,
что, во-первых, для вайнахских языков они являются словообразовательными аффиксами,
во-вторых, что они «входят в состав…производных» для этих языков слов. Не случайна
оговорка самого Ю.Д. Дешериева, что «с их помощью пока что нельзя образовывать новые
слова из исконного чеченского лексического материала, так как чеченцы и ингуши не
воспринимают их как отдельные словообразовательные элементы». Они и не могут, и не
будут, по всей видимости, воспринимать их в таком качестве и впредь, потому что –ист- в
слове тракторист, -щик- в слове трактирщик, -тель- в слове учитель и другие русские
суффиксы перешли в чеченский и ингушский языки в структуре самих слов и для

                                            132
вайнахских языков эти слова не являются производными и членимыми. Иное дело –
освоение заимствуемых русских (и вообще иноязычных через русский) прилагательных. Не
свойственные чеченскому и ингушскому языкам финальные флексийные части слов при
заимствовании заменяются на элемент –и, делающий прилагательные неизменяемыми
(русск. классовый – чеч. классови, русск. структурный – чеч. структурни, курсовой –
курсови и т.п.). Вряд ли это заимствование или даже освоение словообразовательного
элемента, к тому же в последнее время в чеченском языке, например, наметилась тенденция
образования прилагательных на собственной аффиксально-словообразовательной базе с
использованием заимствованных корней и основ: классан «классовый», структурин
«структурный», физикин «физический», Америкин «американский», кафедрин
«кафедральный» и т.п. Что касается суффиксов, обозначающих фамилии и отчества,
присоединяемых к собственно чеченским именам (или заимствованным не из русского и не
через русский язык), о которых говорит Ю.Д. Дешериев (Ахмадов Магомед Султанович;
Плиева Хадижат Ахметовна), то их перспектива еще не ясна, и вполне возможно, что в
будущем чеченцы и ингуши перейдут на собственные модели их образования, Во всяком
случае, еще недавно обсуждались два варианта образования чеченских фамилий: 1) по
аналогии с германскими патронимами в форме родительного падежа на –s (ср. англ. Atkins,
Reynolds, нем. Albrechts, Eggers) использовать форму родительного падежа на -aⁿ, -iⁿ,
обычную у притяжательных прилагательных чеченского языка(Vāxiⁿ, Aёmadaⁿ и т.п.) и в
принципе являющуюся традиционной для чеченцев в неофициальном употреблении; 2)
образовывать патронимы по широко распространенному в разных языках способу
добавления к имени отца (деда) второго компонента - слова со значением «сын; ребенок»
(ср. англ. Rob-son, груз. Рами-швили или даже Рами-швилис-швили, если необходимо
подчеркнуть, что речь идет о внуке или внучке, и аналогично чеч. Aёmad-bēr, Satu-bēr и
т.д.); этот второй вариант предлагал учитель и поэт – кистинец Сулейман Гумашвили.
Однако пока еще сохраняется ситуация, описанная у Б.О. Унбегауна, при которой
«большинство наций…имеет собственные национальные фамилии, которые во многих
случаях превзяли русские суффиксы, например, -ов/-ев, вписавшись таким образом в общую
модель», и «эти патронимы от исконно русских фамилий…отличаются только этимологией».
310
    Такие фамилии, тем более отчества, чеченцами используются в официальных сферах, но
во взаимном общении вне этих сфер используют традиционную для них модель
«родительный падеж имени отца (отчество), отца, деда, прадеда и т.д. (фамилия)», где
первый родительный падеж употребляется как фамилия (это, как правило, имя деда), второй
– как отчество, например: Xämbiⁿ Xāladaⁿ (kant Idris – Хамби(ева) Халид(а) (сын) Идрис.
                                                )
Нельзя исключить, что введение «национальной» патроинимии с отражением в паспорте
станет актуальным: уже сейчас мы сталкиваемся часто с такими именованиями: Казак,
Цадаса, Батырай, Эмин, Джусойты, Губогло, Экба, Искандер и другие фамилии
принадлежат известным у нас в стране писателям и ученым. У чеченцев и ингушей такие
фамилии практически не встречаются (бацбийцы образуют фамилии по грузинскому
образцу, чаще всего на –швили), в последнее время их подобия все чаще появляются как
псевдонимы у авторов художественных произведений и публицистов (Дени, Баксан, Гуно,
Бено и т.д.); но сама тенденция прибегать к таким псевдонимам говорит о возможности
перехода к «национальной патронимии. В этой связи необходимо отметить, что с точки
зрения звучности, равнопригодности для использования в качестве мужских и женских
фамилий, удобства воспроизведения носителями других языков и простоты образования
предпочтителен вариант с –bēr; с точки зрения сохранения существующей у народа
традиции именования и возможности образовывать не только фамилии, но и отчества –
вариант с родительным падежом, в котором при наличии только одного родительного
падежа это слово должно считаться фамилией, при наличии двух родительных падежей
перед именем – соответственно фамилией и отчеством.


                                          133
     Влияние на бацбийский язык в морфемно-словообразовательной сфере со стороны
грузинского языка Ю.Д. Дешериев определил как «многочисленные производные слова,
заимствованные из грузинского языка», 311 так и не рассмотренные им, несмотря на
обещание на этой же странице, «при характеристике суффиксального способа образования
имен существительных». О заимствовании словообразовательных элементов из другого
языка мы имеем основание говорить в том случае, если эти иноязычные морфемы (и способы
словообразования, модели и типы словообразования) выходят за пределы заимствованного
слоя лексики и используются для образования новых слов на базе собственных основ
(корней) данного языка, однако тот материал, который приводит Ю.Д. Дешериев,
напоминает явление, о котором мы говорили, имея в виду заимствования типа русс.
тракторист, учитель в чеченском и ингушском языках. Вместе с тем для нас важно, что
достаточно обширный материал Ю.Д. Дешериева, посвященный словообразованию разных
частей речи, свидетельствует о большем сходстве, чем различиях, всех трех нахских языков
как в характере, так и в способах и средствах словообразования. Такого материала у Ю.Д.
Дешериева больше в другой работе (Нахские языки. – В кн.: Языки Азии и Африки. III. М.,
1979.), которая дает вполне ясное представление о специфике словообразовательной системы
бацбийского языка. Специфика эта состоит в том, что бацбийский язык, с одной стороны,
сохранил некоторые черты общенахского словообразования, утерянные двумя другими
нахскими языками, а с другой стороны – включил в свой словообразовательный инвентарь
некоторые грузинские аффиксы вместе с заимствуемыми словами.
     К явлениям первого порядка относится «сохранившаяся как пережиток в бацбийском
языке очень сложная система счета, в которой отсутствуют отдельные слова, обозначающие
«сто» и «тысяча»: пхаузткъа – 100 (букв. «пятью двадцать»), шацIткъаузткъа ицIаткъ –
1000 (букв. «дважды двадцатью двадцать и десятью двадцать»), ткъапхицIткъаузткъа
йетхецIа ткъа цхьа–– 1032 (букв. «двадцатью пятью двадцатью двадцать и шестнадцатью
двадцать и один»)…» (вероятно, опечатка: должна быть цифра 10321 – А.Х.), правда,
параллельно с этим и даже чаще бацбийцы сейчас пользуются заимствованными из
грузинского аси (100) и атаси (1000). 312 В остальных случаях образование числительных
соответствует чеченскому и ингушскому языкам, но со своими специфическими
фонетическими особенностями, связанными с дистрибуцией и возможностями сочетаемости
фонем. Например, суффикс порядковых числительных у всех трех языков один, но в
чеченском и ингушском это –зза, -азза (–zza, -‘azza), а в бацбийском -цI (-c ср.: чеч. šozza
                                                                              ),
«дважды», quzza «трижды» и бацб. šac quc В системе остальных частей речи (кроме
                                             ,      .
прилагательных) не обнаруживается каких-либо явных признаков грузинского влияния на
словообразовательную систему бацбийского языка, хотя в нем и наблюдаются свои
особенности, часто связанные с сохранением в нем архаичных форм и норм общенахского
языка-основы.
     К «словообразовательным грузинизмам» в бацбийском языке относят два суффикса из
грузинского – -ул- (-ul-) и –ур- (-ur-), в самом грузинском скорее всего восходящие к одному
– -ул-, которые бацбийский язык заимствовал вместе с грузинскими прилагательными и
впоследствии стал применять и к новообразованиям, в качестве которых обычно приводят
примеры типа lekur «лезгинский», piclul «деревянный», lamzur «красивый» (последнее –
параллельно с общенахским γazēⁿ «красивый; хороший»), видимо, также tatbuli                ⁿ
«зажиточный, с деньгами» (ср. груз. tateb «серебро, деньги»), nažur «просачивающаяся из
земли, скалы вода» (груз. nažuri). Однако в словаре Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе не находим
примеров присоединения суффиксов -ul- и -ur- к собственно нахским словам и основам, все
прилагательные, причастия и адъективные по форме существительные пришли в бацбийский
язык из грузинского языка. Вряд ли в таком случае есть необходимость убеждать в том, что
такого рода «словообразовательные грузинизмы» в бацбийском языке выделены без
достаточного основания. Вместе с тем в том же словаре Д.Н. и Н.Д. Кадагидзе находим
сколько угодно примеров последовательного использования бацбийским языком

                                            134
исключительно только нахских словообразовательных элементов при формировании
словообразовательных цепочек и гнезд. Например, гнездо с основой –lel- включает
следующие производные, в каждом из которых использованы собственно нахские аффиксы:
lelar «ходить, хождение»; leldalar «можно пройти; возможность пройти»; leldar «водить;
носить»; leldatar «шататься; бродить»; leldatini «шатающийся; бродяга»; leldatnisi //
leldatri «поветрие»; lelini «ходящий; любящий бродить»; lelino «ходивший; исходивший»;
lellajni «удобопроходимый»; lelci «нехоженый; непроходимый». 313
                                     ⁿ
      Одной из ярких примет образования слов в бацбийском языке, свидетельствующей об
общей у него с вайнахскими языками словообразовательной системе, является образование
каузатива, потенциалиса и других специфических групп глаголов по той же схеме и теми же
словообразовательными средствами, какие используются в чеченском и ингушском языках:
ср. чеч. must-dalaⁿ «скиснуть» – бацб. must-dalar, чеч. mala-daⁿ - бацб. mal-dar; эта схема
соблюдается и в собственно бацбийских словах, не имеющих соответствия в остальных
нахских: tlaptlap-dar «лакать», dok γažar-dar «обрадовать», «подбодрить», daγonbad-dar
«огорчить», «удручить», «обеспокоить», gag-dar «ухаживать; беречь», gag-itar «дать на
сохранение; поручить ухаживать» (бацбийские примеры приводим, как у Д. и Н. Кадагидзе,
масдарными). Если бы влияние грузинского языка на бацбийский в сфере словообразования
и грамматики было таким, каким оно представляется некоторым исследователям, вряд ли это
влияние обошло бы все упомянутые лексико-словообразовательные группы глаголов. Между
тем тот же каузатив (часто называвшийся также «понудительным залогом» – П.К. Услар,
Л.И. Жирков и др.) в грузинском языке – морфологическая категория, выражаемая
формообразующими аффиксами, тогда как в бацбийском языке (равно как в чеченском и
ингушском) это категория лексико-словообразовательная, базирующаяся на использовании
суффикса –it- (чеч. -ijt) в сочетании с переходными и непереходными глаголами (keč  jaq-it-
ar «вскипятить») и вспомогательного глагола -daⁿ в том же сочетании, используемого для
образования каузатива в бацбийском шире и чаще, чем в чеченском и ингушском. Что
касается «префиксально-суффиксального» способа образования глаголов каузативного
значения с участием –it- (kal qossi-it-a «позволить подбросить», mak-‘exi-it-a «позволить
                                  -
подойти» и др.), выделяемого Ю.Д. Дешериевым в бацбийском языке, а следовательно, и в
чеченском и ингушском, 314 то это на самом деле тот же суффиксальный каузатив,
образованный от префиксального глагола: kal qossi-it-a ← kal qossa +-it-a. Общенахская
                                                -                -
модель соблюдается в бацбийском языке и при образовании конъюнктива, относимого к
морфологии в качестве особой формы повелительного наклонения, но от чеченского и
ингушского бацбийский конъюнктив отличается тем, что в нем он представлен «без
показателя грамматического класса или его фонетических вариантов, элементы показателя
грамматического класса утеряны»: 315 ср. чеч. mol-ijla//mal-alda, инг. mal-alda//mol-alda,
бацб. mel‘-el «пусть пьет».
      Требующее отдельного исследования рассмотрение вопросов, связанных с развитием
словарного состава нахских языков на базе практически уже выявленного в основном
древнего общенахского фонда, с ростом и пополнением словаря каждого языка как путем
образования новых слов, так и путем изменения и развития значений уже существующих, а
также заимствования иноязычных, изучение «инвентаря» словообразовательных средств в
его развитии, хронологии отдельных типов словообразования и т.д., – перспективное
направление исследований, которое, по нашему убеждению, подтвердит правоту языковедов,
отстаивающих генетическое родство нахских языков. Эта убежденность поддерживается
тем, что, несмотря на определенные специфические черты, в том числе и обусловленные
влиянием грузинского языка (в отдельных случаях, впрочем, кажущимся), в целом
бацбийский язык в синхронно-типологическом плане значительно ближе к вайнахским и
обнаруживает с ними лексико-словообразовательные общность и единство, а это вряд ли
случайно: при таком многовековом контактировании с грузинским языком и его сильном
влиянии, с одной стороны, и отсутствии регулярных тесных контактов с чеченцами и

                                            135
ингушами, – с другой, бацбийцы вряд ли могли приобрести нахские черты лексико-
словообразовательой системы в таком объеме, многократно превосходящем грузинское
влияние. Совершенно ясно, что он их сохранил как общенахское достояние. Что касается
отсутствия в бацбийском языке некоторых аффиксов и словообразовательных типов,
характерных для вайнахских языков, такие несоответствия чаще всего вполне объяснимы.
Так, в бацбийском нет суффикса –ča- со значением «совершающий какое-то действие,
выполняющий определенную работу, обязанности и т.д.» (чеч. γuönča «помощник», giēlanča
«посыльный»): это суффикс, заимствованный сами вайнахскими языками из тюркских.
Неиспользование в бацбийском суффиксов –luo-,-xuo-,-ruo-,-uo- (чеч. belxaluo «рабочий»,
belxaxuo «сотрудник; служащий», jovxuo «тепло» и т.д.) связано с тем, что эти суффиксы и
соответствующие словообразовательные типы в чеченском и ингушском сравнительно
позднего происхождения, а в бацбийском сохранились аффиксы и словообразовательные
типы общенахского периода.




                     ГЛАВА IV.
         МОРФОЛОГИЧЕСКИЙ СТРОЙ НАХСКИХ ЯЗЫКОВ
     Родственные друг другу исторически и относимые к одному структурному типу в
соответствующей классификации языки обычно обнаруживают значительное сходство в
своем грамматическом строе, в частности, в морфологии. Но полного сходства при этом не
наблюдается: иначе это были бы не разные языки, а дин язык. В этом плане вряд ли можно
ожидать полной морфологической общности не только нахских языков, но даже и диалектов
одного из них – чеченского. Это было бы возможно только в том случае, если бы грамматика
(и морфология, и синтаксис) действительно «обнаруживала исключительную
непроницаемость» 316 и нахские языки сохранили, не поддаваясь никакому внешнему
влиянию и координированно оберегая свой общий грамматический строй от всяких
изменений, в том числе и эволюционных, ту систему, которая сложилась в предполагаемом
пранахском языке-основе. Что это не так, совершенно очевидно, как безусловно верно то,
что подобный «консерватизм» вообще невозможен там, где речь идет о развитии и
функционировании языков на протяжении длительного времени. Вместе с тем вряд ли
можно сомневаться в том, что грамматический строй «в любом языке является гораздо более
устойчивой его частью, чем лексика и фонетика», 317 а значит, с достаточной степенью
достоверности можно предположить, что в нахских языках морфологический строй не
просто обнаруживает много общего, но по существу своему в основных чертах единый – при
тех различиях, которые здесь не могут не выявиться. Возможно даже, что в реализации
какой-то одной из категорий, в какой-то из микросистем в составе морфологической
макросистемы один из языков проявит бо́льшую самостоятельность , вернее, отступление от
общего с близкородственными языками «принципами образования формы», что часто

                                          136
действительно имеет место: «В результате длительных контактов и скрещений языков
различных систем происходили и происходят постоянные изменения, не только в области
лексики и фонетики, но при особых условиях взаимодействия также и в области
морфологии». 318
     Рассуждая на тему «фундаментальной лингвистической идеи, которая должна лежать в
основе типологии языков как отдельной научной дисциплины», 319 понимая под предметом
типологии языков «универсальные языковые категории», С.К. Шаумян, присоединяясь к
мнению большинства языковедов, отмечает, что «для того, чтобы типологическое сравнение
языков мира было эффективным, необходимо иметь единицу измерения для такого
сравнения», 320 а «этой единицей измерения должен служить абстрактный язык-
эталон…какой-либо вид порождающей грамматики». 321 Хотя речь шла об «универсальных
категориях» и «типологии языков мира», здравый смысл подсказывает, что эти общие
требования к сравнению языков актуальны независимо от того, насколько широк круг
привлекаемых при этом языков и в каких отношениях друг к другу эти языки находятся.
Однако не всегда удобно и необходимо в качестве языка-эталона выбирать именно тот или
иной тип порождающей грамматики, не говоря о том, что даже в наше время в отечественной
лингвистике нет устойчивых и хорошо проверенных традиций структурной типологии на
уровне евроамериканской трансформационной грамматики. В нашем случае, когда речь идет
о генетически родственных и близкоструктурных языках, о которых заведомо известно, что
они генетически и структурно близки, в качестве языка-эталона и может быть выбран, и
наиболее подходит один из этих языков.
     Избрав в качестве метаязыка чеченский, как и в предыдущих главах, находим в
результате сравнения морфологических систем трех нахских языков подтверждение тем
гипотетико-дедуктивным положениям, которые были изложены нами абзацем выше. Выбор
в качестве метаязыка именного чеченского у нас нисколько не связан с какими-либо
экстралингвистическими соображениями: просто представляется, и это должно
подтвердиться, что из трех нахских языков именно чеченский в наименьшей степени в
сравнении с остальными двумя подвергался внешнему влиянию.
     1. Следует отметить, что в описаниях грамматического строя нахских языков и в
интерпретации отдельных грамматических явлений в них мы все время наталкиваемся на
разные, часто полярные и взаимоисключающие суждения и определения. Подобные
разночтения одних и тех же фактов мы встречаем уже при определении нахских языков в
известной морфологической классификации языков мира. По разделяемому не только
автором мнению И.Ю. Алироева, например, «чеченский язык можно отнести к
агглютинативным языкам», правда, «обладающим некоторой долей флективности (ср.
широкое использование аблаута в словоизменении), а также к синтетическим с элементами
аналитизма (о чем свидетельствует использование послелогов и вспомогательных
глаголов)». 322 Здесь по существу собрано все, что было сказано исследователями о характере
словообразования и словоизменения в чеченском языке, причем поставлены в один ряд
понятия, которые в морфологической классификации языков мира являются
разноуровневыми (агглютинация и синтетизм, например, – признаки, лежащие в основе
разных классификаций). С другой стороны, отдельными исследователями высказывалось и
противоположное мнение, согласно которому словоизменение в чеченском языке является
по преимуществу флективным с сильно развитой агглютинативной тенденцией. Исходя из
характера именного словоизменения в чеченском языке, которое, как известно, играет весьма
важную, если не определяющую, роль при определении места языка в морфологической
классификации, Н.Ф. Яковлев заявил совершенно недвусмысленно: «Чеченское склонение
имеет ярко выраженный флективный характер»; 323 вместе с тем уже в другом месте той же
книги он называет чеченский язык, столкнувшись с явлениями иного порядка, чем склонение
существительных, агглютинативным. 324 О признаках флективности в чеченском и в целом в
«нахско-дагестанских» языках пишет и Г.А.Климов, 325 но о флективности «при

                                           137
преобладании в морфологии принципа агглютинации». 326 Ясно, что место чеченского языка
(а отсюда нахских и как минимум еще и дагестанских) в морфологической классификации
фактически еще не определено. «И то, и другое, и третье» в таких классификациях не
подходит, необходимо однозначно определить морфологический тип языка. Именно это
имеет в виду Г.А. Климов, когда пишет, что «практике формальной типологии неизвестны
прецеденты разработки эталонов смешанной, например, агглютинативно-флективной
системы». 327 О «смешанных» типах, группах и т.д. мы еще можем говорить, когда выделяем
структурные типы морфологических и иных систем по характеру реализации
соответствующих грамматических категорий, словоизменения отдельных частей речи, по
специфическим и общим чертам образования общих для определенного языкового
подмножества форм и т.д. (например, возможно выделение смешанного глагольно-именного
классного типа, смешанного классно-личного спряжения глагола). Но в самой общей
классификации, каковой является морфологическая классификация языков мира, основанная
на ведущих, определяющих для тех ли иных языков принципах и признаках словоизменения
и словообразования, язык может занять только одну нишу: он может быть, скажем, или
флективным, или агглютинативным, но не тем и другим вместе. При этом мы не только
допускаем, но и имеем в виду, что при любом решении признаки другого морфологического
типа здесь безусловно будут проявляться, как скажем, в русском языке, флективном по
определению, достаточно много случаев проявления агглютинативной тенденции. Именно
поэтому Л. Блумфилд отмечал, что «морфологическое многообразие языков столь велико,
что оно не допускает сведения к упрощенной классификационной схеме», 328 и, выделяя
четыре морфологических типа (изолирующий, агглютинативный, полисинтетический и
флективный), подчеркивал, что «различия между указанными типами языков весьма
разнородны, причем последние три типа никогда не получали четкого определения». 329
      Если язык флективный, или агглютинативный, то признаки того или иного типа
должны в нем проявляться в первую очередь в словоизменении имени и глагола, как
основных частей речи в любом языке, лежащих в основе универсальной базовой двучленной
структуры предложения. Исследователи, например, не сталкивались с тем, что во
флективных языках имена изменялись бы последовательно по агглютинативному типу, или
наоборот. Поэтому для определения морфологического типа языка в принципе достаточно
тех данных, которые нам дает именное словоизменение (и даже только субстантивное), но
для полной уверенности и убедительности предположений или выводов языковеды
обращаются к словоизменению и глагола, и других частей речи. Подчиняясь этому общему
правилу, попробуем выяснить, признаки какого морфологического типа являются
определяющими, преобладающими для чеченского и других нахских языков. Для этого
возьмем существительные stag «человек; мужчина», dzuda «женщина», ‛až «яблоко».
                                                                        Таблица 4.
Падежи                    Единственное число                Множественное число
Именительный              stag-ø                            nax-ø
                          dzud-a‛                           dzud–ar-ij‛
                          až-ø                              ēž - aš
Родительный               steg–an                           nēx–an
                          dzud-čun‛                         dzud–ar-ijn
                          ōž-an                             ‛ēž - ijn

Дательный                stag–ana                          nāx-ana
                         dzud-čun-na                       dzud-ar–š-na
                         ‛ōž - ana                         ‛ēž–aš-na
Эргативный               stag-a                            nāx-a
                         dzud-čuō                          dzud–ar-š-a
                         ‛ōž-uō                            ‛ēž – aš - a

                                         138
Творительный                stag–aca                               nāx-aca
                            dzud–čün-ca‛                           dzud-ar-š-ca‛
                            ōž - aca                               ēž–aš-ca
Вещественный                stag-ax                                nāx-ax
                            dzud–ču-x‛                             dzud–ar-iex‛
                            ōž - ax                                ēž-iex
Местный                     stag–iē                                nāx–iē
                            dzud–čün–ga                            dzud-ar–š-ka
                            ‛ōž–iē                                 ‛ēž-aš –ka
Сравнительный               stag-al                                nāx–al
                            dzud-ču–l                              dzud-ar-iel
                            ‛ōž-al                                 ‛ēž–iel
       Все выделенные некорневые элементы, кроме -ar-, здесь являются аффиксами. Элемент
-ar– при образовании множественного числа (dzud–ar–ij) – морфонологическое наращение
на корень, связанное более не со сложностями звукосочетаемости на стыке корня и
суффикса, а скорее с необходимостью избежать омонимию со словом dzud «сука» (мн.ч.
dzaddaš): эту аналогию не сняла бы и нормальная для других слов форма dzudaš.
Агглютинация в формах множественного числа здесь налицо: аффикс множественного числа
–aš- сохраняется у слова ‛ēž–aš в дательном, эргативном, творительном, местном падежах, но
ij и ie в остальных падежах – тоже показатель множественности (природа и причины такого
превращения – предмет специального рассмотрения); на эту морфему наращиваются уже
падежные окончания, совпадающие с окончаниями единственного числа. Первый аффикс –
суффикс, он так и определяется в чеченской грамматике. Назвать его прилепой, как это
принято в отношении аффиксов агглютинативных языков, мешает то, что он сохраняется во
всех падежных формах: прилепа в агглютинативных языках не имеет вариантов, она
последовательно воспроизводится во всех косвенных формах и может изменяться только
фонетически, а в нашем случае -ar– вообще «выпадает» в родительном, вещественном и
сравнительном падежах, заменяясь на –ij-, выделяемый как суффикс множественного числа,
или на –ie-. Второй аффикс (вернее, аффиксы) – это уже падежная флексия. В косвенно-
падежных формах существительного dzuda во множественном числе наращение -ar– уже
имеет формальные признаки прилепы, но вряд ли значение множественного числа является
значением прилепы: в именительном падеже суффикс множественного числа –ij- и нулевое
падежное окончание, в остальных падежах – те же флексии, что и в единственном числе.
Слово nax как супплетивная (соотносится и с stag «человек; мужчина», и с не
дифференцируемым по полу adam «человек») не имеет аффикса множественного числа и
поэтому в склонении полностью совпадает с единственным числом. Суммируя сказанное, мы
можем определенно сказать, что переход от единственного числа к множественному и
склонение словоформ множественного числа в чеченском языке вполне соответствует
агглютинативному принципу словоизменения. Но есть еще единственное число, которое,
видимо, в первую очередь имел в виду Н.Ф. Яковлев, говоря о ярко выраженном флективном
характере чеченского именного склонения. Если действительно речь шла только о
словоформах единственного числа, то флективность их падежного словоизменения
нисколько не противоречит агглютинативному принципу: агглютинация не предусматривает
обязательного наращивания падежных аффиксов один на другой, с сохранением всех
предшествующих, в падежных словоформах одного числа. Основной признак
агглютинативного склонения – наращение на основу (или, вернее, корень) аффиксов числа, а
на них – сменяющих друг друга падежных аффиксов, ср. татарск. авыл «село, деревня» (им.
пад. ед. ч.) – авылна (вин. пад. ед. ч.) – авылда (местн. пад. ед. ч.), но авылларим (вин. пад.
мн. ч.) – авылларда (местн. пад. мн. ч.). Но это и не означает, что агглютинативная
тенденция не может прослеживаться в пределах одного единственного числа. В склонении
имени существительного stag в чеченском языке мы видим, что на месте нулевой флексии в

                                             139
именительном падеже в родительном появляется флексия –an (фонетически aⁿ), которая с
устранением назализации (вспомним об ауслаутных назализованных гласных и
деназализации их в других позициях) сохраняется в виде деназализованного -a в остальных
падежах, кроме местного. Родительный падеж, как хронологически более ранний, чем
остальные косвенные (это мнение большинства языковедов, и не только в связи с нахскими
языками), по сути является исходной формой для остальных косвенных падежей. Мы
привели склонение существительных в соответствии с традиционным морфемным
членением, хотя, на наш взгляд, было бы правильно членить эти словоформы иначе, выделяя
на месте одного окончания два – деназализованный гласный из состава окончания
родительного падежа и окончания соответствующих падежей, скажем, в дательном: не stag-
ana, а stag-a-na. К такому морфемному членению косвенно-падежных словоформ
существительных склоняют и исследователи истории чеченского языка; к этому ведет и
синхронный морфемный анализ с осознанным учетом агглютинативного характера именного
словоизменения в чеченском языке, позволяющий легко выделить на месте традиционной
одной, как правило, две морфемы.
     Таким образом, даже в единственном числе субстантивное словоизменение, хотя и в
скрытой форме, требующей восстановления более старых форм и норм членения слова, по
своему существу отражает агглютинативную тенденцию, Это не значит, что
агглютинативным является склонение всех существительных или, что еще менее вероятно,
всех имен. Некоторые из имен не склоняются вовсе (например, «несамостоятельные»
притяжательные прилагательные и местоимения, относительные прилагательные
отгенитивного образования типа vešiⁿ «братнин», dečigaⁿ «деревянный»). Другие, не
связанные своим происхождением с генитивом, в «несамостоятельной» форме дают нам
чистую флексацию, но всего лишь с двумя формами в обоих числах – именительного и
остальных (косвенных) падежей, причем различие в числе показывается только в
немногочисленных «классных» адъективных формах префиксальными классными
показателями и иногда суффиксами в сочетании с первыми.
                                                                            Таблица 5.
Падежи                     Единственное число                Множественное число

Именительный              voqqa stag–ø                baqqij nax–ø
                          loxa γant–ø                 loxa γant-aš
Родительный               voqqa-ču steg–an            baqqij–ču nēx-an
                          loxa-ču γant-an             loxa–ču γant-ijn
Дательный                 -//- stag–ana               -//-nāx-ana
                          -//- γant-ana               -//- γant-ašna
Эргативный                -//- stag-a                 -//- nāx-a
                          -//- γant–uo                -//- γant-aša
Творительный              -//- stag–aca               -//- nāx-aca
                          -//- γant–aca               -//- γant-ašca
Вещественный              -//- stag-ax                -//- nāx-ax
                          -//- γant–ax                -//- γant-iex
Местный                   -//- stag-iē                -//- nāx-ie
                          -//- γant-ie                -//- γant-aška
Сравнительный             -//- stag-al                -//- nāx-al
                          -//-γant–al                 -//- γant–iel
     В решении вопроса о принадлежности чеченского и других нахских языков к одному из
морфологических типов важную роль играет и характер «внутрипадежного словоизменения»
в рамках местного падежа, который, как известно, в чеченском языке имеет вместе с
исходной 7 форм (в ингушском авторы грамматики этого языка предпочитают говорить о
четырех местных падежах и еще об одном – самостоятельном местном, локативе 330).

                                         140
Образование этих форм дает нам «образцовую» агглютинацию: lōma «в гору//в горы» –
lōmaё «в горе; в горах» – lōmaёā «к горе; к горам» - «с горы; с гор» – lōmaёāra «с горы; с
гор» – lōmaxula «через гору; через горы» – lōmaёāxula «через гору; через горы; сквозь
горы». Впрочем, это не именное словоизменение, а образование различных наречно-
обстоятельственных форм, связанных с именем отношениями производности, но и в этом
случае они являются показателями ярко выраженного агглютинативного характера
словоизменения и словообразования в чеченском и других нахуских языках. У самих имен
местный падеж действительно один – тот самый локатив, который выделяют Р.И. Ахриева и
др. в упомянутом учебнике ингушского языка. Кстати, локатив существительного lam «гора»
в чеченском – lōmie (адресат речи или обозначение объекта, в сторону которого действие
направлено, достижение которого преследуется действием).
      Более сложная система – словоизменение глаголов: здесь, если ориентироваться на
грамматическую традицию, нет последовательной реализации ни агглютинативной, ни
флективной тенденции. Проспрягаем по временам два глагола – vāⁿ «прийти» и ‘iēca
«купить»:
Настоящее                            vōγ-u                        ‘uööc-u
Недавнопрошедшее                     vie-i                        ‘ijc-i
Очевиднопрошедшее                    vie-(i)a-ra                  ‘ijc-i-ra
Прошедшее несовершенное              vōγ-u –ra                    ‘uööc-u-ra
Прошедшее совершенное                vie-(i)‘-na                  ‘iec-(i)-na
Давнопрошедшее                       vie-(i)‘-nie-ra              ‘iec-(i)-ne-ra
Будущее возможное                    vōγ-u –r                     ‘uööc-u- r
Будущее фактическое                  vōγ-u –r vu                  ‘uööc-u-r ju
      Если придерживаться традиционного членения таких словоформ, то цепь «инфинитив –
настоящее время – прошедшее совершенное» - флективная, так как в прошедшем
совершенном орфографич. веъна или даже веана (vie‘na – vieana) дает лишь [‘] между
корнем и «окончанием». Но в действительности прошедшее совершенное производно от
недавнопрошедшего времени, и в спряжении глагола только три исходные основы:
инфинитив – для настоящего и недавнопрошедшего времен; настоящее время – для
прошедшего несовершенного, будущего простого, будущего сложного; недавнопрошедшее
время – для очевиднопрошедшего, прошедшего совершенного, давнопрошедшего времен. В
этих трех словоизменительных рядах последующая форма образуется от предшествующей и
таким образом создает агглютинативный ряд: например, ряд основы настоящего времени:
vōγu → vōγ-u-ra → vōγ-u-r → vōγ-u-r vu. Образование от инфинитива исходных двух основ
– настоящего и недавнопрошедшего времен – не может быть отнесено к флективному
принципу, так как это словоформы первичной производности, здесь более одного аффикса и
не могло быть. Где же здесь флективность?
      Видимо, и в этом случае, и в сфере именного словоизменения безусловным признаком
флективности является то, что называют внутренней флексацией. Перегласовки в склонении
имен и в спряжении глаголов – одна из характернейших черт и чеченского, и в целом
нахских языков (в бацбийском эта черта проявляется в меньшей степени), и вообще многих
иберийско-кавказских языков. А сама внутренняя флексия как активный участник
словоизменительного и словообразовательного процесса – весьма серьезный аргумент для
тех, кто вознамерится оппонировать концепцию агглютинативности морфологического типа
чеченского и других иберийско-кавказских языков. Тем более что в некоторых случаях
внутренняя флексия оказывается единственным средством создания словоизменительных
или словообразовательных коррелятов. Например, в чеченском языке противопоставление
глаголов по лексико-грамматическому признаку «единичность/множественность», ошибочно
принимаемую за глагольный вид, 331 основано на перегласовках корневых гласных: vadaⁿ
«побежать» – ‘idaⁿ «бегать», sacaⁿ «остановиться» – siēcaⁿ «останавливаться», laxaⁿ
«поискать» – liēxaⁿ «искать» и т.д. Оба коррелята при этом спрягаются по временам,

                                           141
наклонениям. Несвойственность внутренней флексии агглютинативным языкам – общее
место во всех грамматиках, поэтому в тех языках, в которых она проявляется, установление
их морфологического типа представляет наибольшую сложность. Насколько важное
значение в этом случае имеет наличие (явное или иногда и воображаемое) внутренней
флексии, мы видим на примере того, как М. Добровольский, опираясь на выявляемую им
закономерность переноса ударения в турецком языке и его последствия, в том числе
создание ударных - безударных рядов фонем в корне, подвергает сомнению
агглютинативность турецкого языка, 332 а в нашем случае аргумент еще серьезнее – именно
флексия, внутренняя, не свойственная агглютинативному типу, почти того же типа, который
лежит в основе словоизменения некоторых языков (семитских, или семито-хамитских,
языков, например), в которых «флексия основы» (внутренняя флексия) является основным
средством образования практически всех форм всех частей речи, корни которых, как
известно, состоят из одних согласных, а огласовка, т.е. изменение гласных, служит
средством образования и новых слов, и форм слов: ср. арабск. ктб (корень слов, связанных
со значениями «писать» и «книга») и китабун «книга» – кутубун «книги» (мн.ч.) – катиб
«пишущий» – катаба «он (на) писал» и т.д.
      Другим фактом, не говорящим в пользу агглютинации в чеченском языке и других
нахских языках, является то, что здесь нет стандартных «прилеп», которые не только не
имеют вариантов, кроме фонетических разновидностей, типа -lar, -gar в тюркских языках
(аффикс мн.ч.), но и являются по существу едиными и для имен, и для глаголов: ср. турецк.
deve «верблюд» – develer «верблюды», yakti «сжег» (3 л.ед.ч.) – yaktilar «сожгли» (3 л.
мн.ч.). Ни в чеченском, ни в других нахских языках такого стандартного и универсального
(единого для всех словоформных групп) аффикса множественного числа нет, здесь
наблюдается относительное разнообразие аффиксов, причем у имен и глаголом – свои
разные системы аффиксов множественного числа. Для глагола основное средство выражения
множественного числа – префиксальные экспоненты, при этом показатели классов
множественного числа b, j, d, если глагол «классный» (stаg vōγu – nax bōγu, dzuda jōγu – dzu-
darij bōγu), Кроме того, при образовании множественного числа глаголов имеют место также
соответствующие фонетические процессы, часто сопровождающие словоизменение глаголов
(такие, как перегласовки корневых гласных, ассимилятивные и иные изменения согласных).
      Приведенные факты – свидетельство того, что при преобладающей агглютинативности
словоизменение в нахских языках имеет ярко выраженную флективную тенденцию,
включающую ресурсы как внешней, так и внутренней флексии, но все же по основной из
этих двух тенденций мы отнести эти языки к агглютинативным.
      Отстаивая такую позицию, мы вместе с тем не можем согласиться с некоторыми
доводами в пользу агглютинативности тех или иных языков, приводимыми некоторыми
авторами в постулированном виде. К таковым относится, например, сформулированное В.И.
Кодуховым положение: «Флективные языки являются языками номинативного строя и этим
отличаются от агглютинативных языков, где встречаются предложения номинативного и
эргативного строя». 333 Возможность решения вопроса о принадлежности языков к одному из
морфологических типов таким простым способом (через синтаксис) привлекательна, но вряд
ли стоит пользоваться таким приемом безоглядно. Если понимать В.И. Кодухова так, как у
него читаем, не должно быть и нет флективных языков, в которых предложение могло бы
строиться по эргативной схеме. Более того, эргативность не могла возникнуть и развиться в
тех языках, которые изначально были флективными. Но в этом случае непонятно, каким
образом эргативная конструкция «возникла в исторический период в развитых флективных
языках, обслуживающих развитые цивилизации», 334 а флективные индоиранские языки и
сейчас «представляют собой редкий образец языков с эргативной конструкцией, которые
обладают фиксированной историей ее становления». 335 Отмечаемый у Л.А. Пирейко далее
распад эргативной конструкции во многих индоиранских языках не меняет сути, главное –
то, что флективность и эргативность все-таки совместимы и что «номинативная конструкция

                                            142
предложения наблюдается в столь же разносистемных языках (например, индоевропейских,
финно-угорских, семитских, тюркских и др.), сколь разносистемны и те языки, которые
имеют эргативный строй предложения». 336
      Есть и другая проблема, без решения которой мы вряд ли сможем иметь определенное
представление о месте нахских языков и в целом языков иберийско-кавказских в
морфологической классификации. Связана она с тем, что наши коллеги часто делают в этой
связи обобщения, не разобравшись до конца в сути самой морфологической классификации
и смешивая здесь неоднорядные понятия. Свидетельство этому – процитированное ранее
место из книги И.Ю. Алироева, где он относит чеченский язык к агглютинативным, а также
к синтетическим. Создается впечатление, что в одной классификации выделяются в одном
ряду агглютинативные, флективные, синтетические и т.д. языки. Такая эклектичность –
следствие не преодоленного до сих пор смешения разных по своей сути классификаций,
наблюдаемого у разных авторов. У А. Шлейхера языки в морфологической классификации
делились на 1) изолирующие с двумя разновидностями – соединение чистых корней (напр.,
китайский язык) и соединение корней со служебными словами (напр., бирманский язык), 2)
агглютинирующие синтетические с тремя разновидностями: а) суффигированный тип
(например, угро-финские и тюркские языки), б) префигированный тип (языки банту,
например), в) инфигированные языки (напр., бацбийский язык); агглютинирующие
аналитические языки – с аффигированным корнем плюс служебное слово; 3) флективные
языки с синтетическим и аналитическим подтипами. Но впоследствии языковеды стали
располагать эти подтипы не по вертикали в соответствующих рубриках, а по горизонтали,
что привело в конце концов к рассмотрению аналитического типа в одном ряду с
флективным, агглютинативным, полисинтетическим и т.д., т.е. тем самым были сведены в
одну две классификации. Сама же классификация А.Шлейхера, от которой отталкивались
авторы подобных эклектических построений, может быть, и не идеальная, но в ней важна
сама ее суть, которая позволяет выстроить системно морфологическую классификацию
языков мира:
      1) по «технике» выражения грамматических значений и отношений языки делятся на а)
флективные, б) агглютинативные и в) изолирующие;
      2) по степени синтеза грамматических значений в единицах морфологического порядка
языки делятся на а) аналитические ) с нулевым синтезом, т.е. разложением), б)
синтетические и в) полисинтетические.
      Это две разные классификации, которые при выяснении соотношения техники и
способов использования этой техники могут пересекаться: флективные языки могут
принадлежать и к синтетическому, и к аналитическому типу, агглютинативные языки – к
аналитическим, синтетическим, полисинтетическим. Структурной однотипностью
характеризуются только изолирующие языки – все они аналитические.
      Если использовать подход к структурной классификации языков, который – не в
противовес шлейхеровской, а в развитие ее – изложил Л. Теньер, то у нас еще больше
оснований говорить об агглютинации в чеченском и других нахских языках. По Л. Теньеру,
признаком агглютинации следует считать и «сочетание слов или морфем, которые…всë в
большей степени утрачивают обособленность», следовательно, «в той или иной степени
агглютинированными являются, например, сложные слова (типа франц. cerfolant
«бумажный змей»), сложные глагольные времена (типа франц. [nous] avons chante «мы
пели»), слова с глагольными приставками (типа франц. predominer «преобладать»)». 337
      Примеров такого рода агглютинации мы можем привести сколько угодно практически
из любого – флективного или агглютинативного – языка, тем более из агглютинативного
чеченского: ср. kajdarg «белое пятно» – из kaj «белый» и darg←darig// derig «который
                                                 ⁿ
есть; существующий»; dzazadaqqa «расцвести» – из dzaza «цвет» и daqqa «принять», букв.
«взять, забрать»; laduōγa «слушать» – из la «слух; ухо» и duōγa «настроить; поставить»;
šiekvāla «засомневаться» – из šiek «сомнительный; сомневающийся» и vāla «стать»; и т.д.

                                         143
Заслуживает внимания и теньеровская рекомендация различать разные степени
агглютинации – от сильной до слабой с промежуточной умеренной степенью. Нахские
языки, судя по его описанию этих степеней, находятся между сильной и умеренной степенью
агглютинации.
     Возвращаясь к чеченскому языку, мы определяем его место в морфологической
классификации не как «агглютинативного, а также синтетического с элементами
аналитизма», а как языка, который по технике выражения грамматических значений
относится к агглютинативным (с проявлениями флективной тенденции), а по способу
использования агглютинативной техники – к синтетическим (с проявлениями аналитизма).
     Синтетизм морфологического строя чеченского языка заключается в том, что флексии
или суффиксы являются основным способом выражения грамматических значений и по
преимуществу выражение этих значений осуществляется в структуре самого слова. При этом
активно используются внутренние флексии, представляющие собой нечто иное, чем,
например, внутренняя флексия в семитских языках. В последних, например, в арабском,
корни слов строго консонантны, консонантный корень выражает какую-то одну «общую
идею», а внутренние флексии выражают частные значения – словообразовательные, и
грамматические (см. приведенные выше примеры уточнения «общей идеи» «ктб» – катаба,
кутиба и т.д.). В чеченском и других нахских языках (в бацбийском языке в меньшей
степени) внутренняя флексия принимает активное участие в словоизменении и
словообразовании, но, за некоторыми исключениями, редко бывает единственным
словоизменительным или словообразовательным средством в словоформе, слове; чаще всего
она употребляется параллельно с внешними флексиями, суффиксами. Тем самым создается
что-то вроде внутрисловного аналитизма, когда для выражения одного грамматического
значения в структуре самого слова используются два формальных показателя – внешняя и
внутренняя флексии, но это не выводит нахские языки из списка синтетических. Кстати, этот
«внутрисловный аналитизм» встречается и в других языках, например, во флективном и
синтетическом русском (ср. брать-беру, где ø – е в корне и флексия –у в комплексе
выражают одно значение настоящего времени; но у флексии –у, кроме того, есть еще и
значения единственного числа и 1-го лица).
     Преобладание синтетизма в чеченском и других нахских языках означает именно
преобладание: здесь также представлен и иной способ оформления грамматических значений
и отношений, называемый аналитическим. Основные проявления аналитизма следующие.
     1. Использование для выражения объектно-пространственных, временных и других
отношений послелогов, употребляемых при аффигированных корнях: taj (na) te «на
мост», γāli(na) ču «в город», kantana juxxieё «рядом с мальчиком», sielxanačul ёalxa
«раньше вчерашнего» (не только позавчера): и т.д. Аффигированность корня в таких
аналитических композитах может быть неочевидной (как в первых двух примерах), так как в
чеченском и ингушском языках падежный аффикс имен перед послелогом не всегда
произносится и пишется: перенос основной нагрузки выражения грамматического значения
на послелог делает возможным «выпадение» падежной флексии, особенно флексии
дательного падежа, с которым послелоги употребляются чаще всего: rāγu(na) kel «под
навес», mašien(na) ču «в машину». Слияние послелогов с глаголами – превращение их в
превербы (Sūna te vuōla → Sūna tevu «Ко мне подойди») и тенденция их слияния
                                           ōla
даже с именами (Xän tie šälta qōzu cünaⁿ → Xäntie šälta qōzu cünaⁿ «На боку кинжал
                          ё                            ё
висит у него) нарушает достаточно последовательную систему аналитической схемы «имя –
послелог».
     2. Соединение полнозначных глаголов со вспомогательными – другая разновидность
«аналитических композит», в которых со вспомогательным глаголом могут соединяться как
спрягаемый глагол (vōγur vu «придет», socur vu «остановится» – будущее фактическое), так
и деепричастие (vōγuš vu «есть идя» – настоящее время) и причастие (vie‘na vu «пришедший
есть», secna vu «остановившийся есть» и vōγur volu «который придет», socur volu «который

                                          144
остановится» – соответственно прошедшее и будущее по использованному при образовании
причастного «композита» деепричастию, настоящее по основному временному значению,
выражаемому вспомогательным глаголом; vōγuš volu «идя есть который», socuš volu
«останавливаясь есть который»– настоящее время).
     3. Словообразовательный аналитизм проявляется в соединении полнозначных слов-
имен при образовании «квазипереходных» глаголов типа buolx baⁿ «работать», букв. «работу
делать», dov daⁿ «ругать», букв. «ссору, ругань делать», masal ‘iēca «подражать», букв.
«пример брать» и т.д., если эти глаголы действительно считать квазипереходными, как одно
время вслед за другими авторами считали и мы. Но если не признавать их переходными, то
эргативные конструкции с таким предикатами тоже придется считать непереходными, а это
вряд ли возможно, учитывая семантико-структурные особенности таких предложений: As
buolx buo «Я работаю//работу делаю»; Cüngara masal ‘iēca aё «У (с) него пример бери ты».
     4. Если невыраженность лица в структуре глагола и вынужденное его уточнение
местоимением считается признаком аналитизма, то, видимо, есть основание говорить о том
же явлении и в чеченском. В синтетическом и флективном русском языке аналитизм видится
в выражении «формы лица в прошедшем времени…аналитически присоединением личных
«префиксов», личных местоимений 1-го и 2-го лица: я ходил, ты ходил…». 338 Тем более есть
основание причислить к проявлениям аналитизма выражение личных значений в чеченском
языке: глагол вообще не имеет форм лица ни в каком времени и личное значение может быть
выражено только «личным префиксом», вследствие чего личные односоставные
предложения не получили распространения в чеченском и пропуск местоимения характерен
только для поэтической речи и некодифицированных устных высказываний. 339 Во всех
«лицах» чеченский глагол имеет одну форму: (so) vōγu «(я) иду»; (ёo) vōγu «ты) идешь; (iza)
vōγu «он идет»; (txo) – эксклюзив – dōγu «(мы) идем» и (vaj) – инклюзив – dōγu «мы идем»;
šu dōγu «вы идете»; (üš) bōγu «они идут». Видимо, поэтому авторы учебно-нормативных
грамматик чеченского языка пытаются говорить о спряжении глагола по лицам, приводя
аналитические образования с местоимениями.
     В реализации агглютинативного синтетического типа чеченский язык, о котором у нас
в основном шла речь, не во всем, конечно, соответствует тем схемам, к которым мы
привыкли, вникая в суть этих понятий на примере, как правило, тюркских языков. Но если
«не существует универсальной формы, а существует лишь универсальный принцип
образования формы» 340 и «различия между языками основываются не на различных
реализациях данного типа субстанции, но на различных реализациях принципа образования
формы», 341 то определенное нами место чеченского языка в морфолого-структурной
классификации, несмотря на обозначенные нами и, может быть, неучтенные отступления от
этих «принципов образования формы», – действительно то, которое соответствует его
морфологическому строю.
     В целом все, что сказано о чеченском языке, относится и к остальным двум нахским
языкам, в связи с чем для некоторого упрощения (облегчения) анализа мы и не включили их
в него, тем более что было заявлено о выборе чеченского языка как языка-эталона для
остальных нахских. Не выходя за рамки агглютинативного и синтетического типов,
определяемых нами по преимущественным, а не абсолютным показателям, ингушский и
бацбийский языки характеризуются и своими специфическими чертами в реализации общего
для нахских языков принципа образования формы.
     В ингушском языке спряжение глаголов по временам, помимо того, что здесь времен
меньше, чем в чеченском (в чеченском 8, в ингушском 7: нет недавнопрошедшего),
характеризуется тем, что в изъявительном наклонении настоящего времени отсутствует
внешняя флексия и внутренняя флексия оказывается единственным средством образования
этой формы: āxa «пахать» – oax «пашет», ala «сказать» – oal «говорит; сказывает», mala
«пить» – moal «пьет», qāba «кормить» – qoab «кормит». Внешнего аффикса нет, однако, не у
всех глаголов: некоторые сложнообразованные глаголы могут включать в себя и аффикс

                                           145
внешний – ёojoalaju «приводит», čudoaγa «заходят». С другой стороны, в ингушском могут
отсутствовать и внешняя, и внутренняя флексии как таковые: quvsa «спорить» – quvs
                                                                   ̣                   ̣
«спорит», jelxa «плакать» – jelx «плачет», verza «поворачиваться» – verz «поворачивается»,
taba «затаиться» - tab «таится». Об отсутствии внешнего аффикса вообще здесь, конечно, мы
не можем говорить, так как в его качестве выступает –ø, в сравнении с исходной формой, в
качестве которой ингушская граммматика выделяет императив: quvsa, но quvs – ø, toxa, но
                                                                 ̣         ̣
tox – ø. Конечно, ингушское глагольное словоизменение дает и немногочисленые примеры
внутренней флексации – в образовании, например, настоящего времени (ditta «стирать» –
dutt «стирает», ‛oviža «ложиться (обычно спать) – ‛ovuž «ложится»), а также сочетания
внешней и внутренней флексации в образовании того же настоящего времени (lā «терпеть» –
lov «терпит», le «говорить» – luv «говорит»), но образование настоящего времени без
внешнего аффикса (вернее, с –ø), внутренней флексацией или даже одним нулевым внешним
аффиксом наиболее показательно и явно преобладает в глагольном словоизменении.
     В ингушском языке нет аналитической формы будущего (фактического) времени, хотя
само будущее фактическое, конечно, есть. Аналитизму чеченской формы (ōxur du
«вспашет») в ингушском соответствует синтетизм (oaxargda, обычно с выпадением –g-, oax-
argda, или даже аффикса будущего возможного –r: joaγagja «придет»), но в пределах
агглютинативного типа ингушский язык тем не менее остается. Объясняется это слиянием
вспомогательного глагола с основным и фактическим его превращением в аффикс: oaxargda
= oaxarg+da.
     Поскольку в ингушском языке нет недавнопрошедшего (только что прошедшего)
времени, исходного в чеченском для прошедшего совершенного, прошедшее
совершенное в ингушском языке образуется непосредственно от инфинитива (по другой
«версии» – от императива) внутренней флексией и суффиксоподобным аффиксом –d,
вспомогательным глаголом в усеченной форме, сохранившим только классный
экспонент, слившийся с глаголом: āxa «пахать» ääxad «вспахал». В целом спряжение по
временам (не только образование настоящего времени) в ингушском языке, как и в
чеченском, характеризуется сочетанием внутренней и внешней флексации: āxa – oaxar
– oaxargda – oaxar – āxar – ääxag – ääxadar.
     В именном словоизменении ингушский язык не обнаруживает и этой степени
идиоэтничности, если не придавать принципиального значения фонетическим и
морфологическим явлениям, не имеющим существенного влияния на характер, технику
и способы словоизменения в этом языке. Различия сводятся здесь главным образом к
несовпадению перегласовок, иному фонетическому облику аффиксов (скажем,
назализованному окончанию родительного падежа чеченского языка соответствует
неназализованное). Из более существенных различий здесь можно привести
ограниченность использования наращений при образовании множественного числа,
широко используемых в чеченском языке, и достаточность таких наращений для
выражения множественного числа в именительном падеже, если они появляются (ča
«медведь» – čerč «медведи»). В именном словоизменении и словообразовании
ингушский язык почти так же широко, как и чеченский, использует возможности
внутренней флексии, но и здесь есть отличие: при образовании множественного числа,
склонении во множественном числе многих слов там, где чеченский язык использует
внутреннюю флексию, ингушский язык корневой гласный обычно сохраняет: ср. чеч.
kant «мальчик» – kentij «мальчики», dz‗ok «клюв» – dz‗akarš «клювы», γaž
«палка»– γožmaš «палки», инг. känk - känkaš, dz‗ok - dz‗okaraš, γaž – γažamaš.
Общие исходные черты словоизменения нахских языков сохраняются и в бацбийском
языке. Здесь, правда, на один падеж больше (есть еще лишительный падеж),
значительно чаще, чем в чеченском (и тем более в ингушском), используются
наращения, особенно при образовании множественного числа (не случайно бацбийский
язык в «шлейхеровской» классификации относят к инфигирующему типу

                                           146
агглютинативных языков). Вместе с тем внутренняя флексация в бацбийском языке не
получила широкого распространения и тем самым он в большей степени соответствует
агглютинативному типу, чем чеченский и ингушский языки. Малоупотребительность
способа внутренней флексации – существенная черта бацбийского языка в связи с тем,
что чередование гласных… – вторичное явление и его отсутствие является признаком
того, что бацбийский язык сохранил исходные общенахские формы имен и глаголов. В
абсолютном большинстве случаев в бацбийском языке и в именном, и в глагольном
словоизменении используется только внешняя флексация там, где в чеченском и
ингушском есть и внутренняя: ‘āxi (недавнопрош.вр.) «вспахал», ‘āxino (прош. соверш.)
и т.д. – ср. чеч. ‘ēxi, ‘äxna, инг. ‘ääxad (недавнопрош. вр. нет). Конечно, это не
означает, что перегласовок корневых гласных в бацбийском нет вообще, они здесь есть,
342
    но в значительно меньшей степени, чем в чеченском и ингушском. Вследствие
крайней ограниченности внутренней флексации в бацбийском языке наше
предположение о внутрисловном аналитизме (внутренняя и внешняя флексии как
выразители одного значения) имеет отношение главным образом к чеченскому и
ингушскому языкам.
       II. Описание и сравнение морфологического строя нахских языков не может, конечно,
ограничиться выяснением их места в морфологической классификации языков. Более того,
этот аспект вообще почти не выделяется в такого рода сравнениях, а детальное обсуждение
нами этого вопроса связано с тем, что до настоящего времени ни агглютинативность, ни
возможная флективность нахских языков не получили достаточного и тем более
исчерпывающего объяснения.
       Говоря о морфологической общности нахских языков, обычно в первую очередь
отмечают, что во всех трех «наличествует грамматическая категория классов». По своим
основным показаниям классы в нахских языках совпадают, но только в тех пределах,
которые важны для типологии.
       1. Во всех трех языках, как и в целом в «классных», это категория именной
классификации. Являясь классификационной категорией имени существительного (подобно
категории рода в индоевропейских и многих других языках), классы в то же время не
получают, за редким исключением, своего морфологического выражения в структуре самих
существительных, в этом смысле представляет, кстати, интерес то обстоятельство, что
носители языка практически без особых затруднений определяют класс существительных и
правильно согласуют с ними в классе адъективные и глагольные формы. По сути класс в
имени, которому он принадлежит в первую очередь, морфологически (морфемно) не
маркирован. Исключения здесь весьма немногочисленны: это v-aša «брат» – j-iša «сестра»
(инг. v-oša -–j-iša, бацб. v-ašo – j-išo), v-o‛ «сын» – j-o‛ «дочь; девочка, девушка» (инг. v-o‛ –
j-o‛, бацб. v-oё – j-oё) и производные от них «термины родства» типа чеч. dēⁿ-v-aša «дядя по
отцу; буквально: брат отца», stuⁿ-j-iša «свояченица; буквально: сестра жены». Считается, что
классные показатели есть в существительных j-uё «начало», b-uё «вершина», d-uё «исток»,
duq «хребет; горбинка», j-uq «середина», но это скорее всего исторические формы, в
современных языках эти экспоненты трудно объяснимы семантически, с точки зрения
«корреляции» слов одного корня с разными классными компонентами, при которой между
существительными должна быть связь, как, например, между v-o‛ – j-o‛. Тем не менее эти
экспоненты совпадают с классами, к которым данные существительные относятся. Однако и
с учетом таких слов число существительных с морфологически маркированными классами
предельно минимальное.
       По поводу морфологического выражения классов в имени высказывается практически
никем не оспариваемое мнение, что «грамматический класс того или иного
существительного морфологически выражается в соотнесенном с ним слове». 343 К этому
можно было бы отнестись как к неудачной формулировке, если бы именно так или несколько
иными словами по этому поводу не высказывались и другие авторы. Между тем, говоря о

                                              147
какой-то морфологической категории, вряд ли можно допускать, что она выражается
морфологически в «соотнесенных словах», поскольку о маркировке морфологической
категории следует говорить, исходя из наличия или отсутствия средств маркировки в
структуре самого слова: в противном случае нам следовало бы согласиться, что в русских
неизменяемых существительных род, число и падеж выражаются морфологически, так как
на него указывают, например, прилагательные (драповое пальто, бразильский кофе, у
раскрытого окна). Другие авторы, не подчеркивая прямо, что речь идет о морфологическом
выражении классов в «соотнесенных словах», по существу говорят о том же: «К первому
классу относятся имена существительные, обозначающие различные существа мужского
пола. Это правило почти не знает исключения. Показателем первого класса в ед.ч. служит в,
а во множ.ч. – б» 344 (выделено нами – А.Х.). Хотя, конечно, таким авторам хорошо
известно, что в самом существительном, за исключением нескольких приведенных слов и
некоторых других, таких, например, как субстантивированны причастия типа viēzar(g)
«любимый»      –    jiēzar(g)    «любимая»,    субстантивированные     «самостоятельные
прилагательные» типа jovxanig – dovxanig «горячий», никаких показателей классов нет.
Видимо, причина не только в невнимательности и в неудачных формулировках, а в том, что
исследователи грамматического строя нахских языков не придают значения известной
русистам традиции различения категорий а) синтагматически выявляемых (т.е. не имеющих
выражения в самом слове и отражаемых в других словах синтагмы; второе значение – без
ссылки на само слово – вообще выявляемые в тексте) и б) несинтагматически выявляемых
(т.е. имеющих свой показатель в слове, которому соответствует реальное грамматическое
значение, содержащееся в словоформе). В русском языке сопоставимая с классами
грамматическая категория относится по традиции к первой группе – к категориям
синтагматически выявляемым. Вообще, распределение конкретных грамматических
категорий по этому признаку в русской грамматике сейчас нам представляется неверным,
хотя не так давно, доверившись АГ-80, мы изложили ее точку зрения 345 и отнесли
грамматический род к синтагматически выявляемым категориям на том основании, что род
существительных выражает его способность подчинять себе по этому признаку другие слова
(прилагательные и т.д.). 346 Пересмотрев свою прежнюю точку зрения, мы считаем, что к
синтагматически выявляемым следует относить категории, не имеющие своего
морфологического выражения в самом слове, которому они принадлежат, а к группе
синтагматически выявляемых – такие категории, которые имеют свои показатели в словах
данной части речи или словоформной группы. В этом случае классифицируемость категорий
становится прозрачной и упрощается сама процедура классификации. Род в русском
существительном - несинтагматически выявляемая категория, так как имеет свои показатели,
пусть даже в отдельных случаях взаимопересекающиеся в именительном падеже и у
некоторых слов в косвенных (ср. склонение существительных дядя и тетя), может быть
определен вне синтагмы. Грамматические классы имен существительных следует отнести к
синтагматически выявляемым категориям, так как в существительном они показателей не
имеют и только первые два класса (мужской и женский) характеризуются семантической
выявляемостью. То, что имеют в виду цитированные авторы, относится к сфере
синтагматического выявления (обнаружения признаков этой категории не только в слове, но
и в других словах синтагмы), но не выражения грамматических классов в именах
существительных и нахских языков, и иберийско-кавказских языков в целом (естественно, с
оговоркой относительно грузинского языка, в котором развился грамматический род).
      2. Ко всем трем нахским языкам и ко всем иберийско-кавказским, в которых эта
категория установлена, «категория грамматического класса понимается как семантическая и
морфологическая категория». 348 В принципе семантическими являются все категории, но в
наше время «семантическая категория» - понятие, употребляемое в ином смысле. не в таком,
в каком употребляется А.Д. Тимаевым. Семантическая, или семантико-лексическая,
категория – это «совокупность семантических признаков слов как единиц словарного

                                          148
состава, на основании которых они объединяются в семантические классы». 349
Семантические группы или классы, объединяемые в семантическую категорию, должны
быть опознаваемы по семантике и распознаваемы (т.е. принадлежность к определенной
семантической группе должна выявляться по значению слова, а в пределах категории эти
группы должны иметь дифференцирующие признаки). Грамматические классы этим
требованиям       не    отвечают.     Семантической    выявляемостью     (опознаваемостью)
характеризуются: а) деление грамматических классов на классы разумных существ и
«вещные» классы; б) два класса в группе разумных существ – мужской и женский. Во второй
группе классов (в чеченском 4, в бацбийском 6 классов) классную принадлежность по
семантике выявить практически нельзя, хотя отдельные лексико-семантические группы
существительных, лексико-словообразовательные в том числе, характеризуются одинаковой
классной принадлежностью (например, отглагольные существительные на–am относятся к
классу b-b: qajqam «призыв», sacam «решение; постановление», qiēram «опасность»,
biēzam «любовь» и т.д. Отклонения от семантического принципа охватывают достаточное
количество существительных и в группе классов разумных существ. Семантической мы
могли бы назвать категорию классов в том случае, если бы могли объяснить, почему cerg
«зуб», mer‛ürg «ноздря», tildig «мочка уха; маленький язычок; гребень(птиц)» относятся к
III классу (j-j), а lerg «ухо», lag «горло», küg «рука», kuog «нога», pelg «палец» – к VI
классу (b-d), – объяснить не традицией и не какими-то внешними признаками типа –m в
приведенном выше случае, а с точки зрения их лексического содержания.
      Недостаточно убедительна и попытка обосновать семантичность категории
грамматических классов примерами лексико-словообразовательных групп глаголов,
например, «ауслаутными показателями грамматических классов в составе имен
существительных» типа –uō (abaz-uō «абазинец»), -d (tuo «лапа»), –m (ta-m «уважение»:
                                                           -d
? – А.Х.), -g (ёa-g / ёa-ž «лоб») и т.д., о которых идет речь у А.Д. Тимаева. 350 Если даже
действительно все они являются «окаменелыми классными показателями», они могут быть
так определены с точки зрения историко-сравнительной, синхронно здесь ни о каких
ауслаутных показателях классов говорить не приходится. То же самое можно сказать и
относительно некоторых ауслаутных показателей, следы которых сохранены в бацбийском
языке и некоторых диалектах чеченского языка.
      Морфологичность категории классов в сфере имен существительных сомнению не
подлежит,      особенно      с    учетом    несловоизменительного     (классификационного)
синтагматически выявляемого характера этой категории, не имеющей последовательно
реализуемого морфологического (морфемного) выражения. Классная принадлежность слов
устанавливается не по одному критерию или принципу – здесь действует целый комплекс
признаков, среди которых нет ни одного универсального: об этом см. ниже.
      Выражение грамматических классов с помощью специальнызх показателей,
называемых «классными экспонентами», «классными покзателями», имеет отношение к
определительным словоформам (прилагательным, причастиям, порядковым числительным) и
глаголам (полнозначным, вспомогательным и глаголам-связкам). Здесь мы определяем
классы как словоизменительную и даже, несмотря на возможность морфологического
выражения, синтагматически выявляемую категорию, так как только в контексте названные
словоформы могут проявлять себя как «классные слова». Независимо от количества классов
в тех или иных нахских языках (6 – в чеченском и ингушском, 8 – в бацбийском) или в
диалектах чеченского языка (в аккинском до 10, в шаройском 9 и т.д.), количество самих
показателей – 4: v, b, d, j. Согласуемые с именами существительными адъективные
словоформы (в широком смысле, включая сюда причастие и порядковое числительное) и
глаголы получают префиксальный показатель, соответствующий классу определяемого этой
словоформой имени: voqqa stag «старик», букв. «большой человек/человек преклонного
возраста», doqqa ditt «большое дерево», joqqa γišluo «большое здание/строение», boqqa ‛až
«большое яблоко; большая яблоня». Но вместе с тем согласование не носит

                                           149
последовательно-регулярного характера, несогласуемых, т.е. не имеющих показателей
класса, словоформ несравненно больше, чем согласуемых: ср. loxa γant «низкий стул», loxa
kant «низкий/низкорослый мальчик», loxa juo‛ низкая/низкорослая девочка/девушка», loxa
govr «низкорослая лошадь» и т.д. – пример, подобных которому и в чеченском, и в
остальных нахских языках достаточно много.
      3. При определенной общности в грамматической природе классов, в составе самих
грамматических показателей нахские языки и даже диалекты одного чеченского языка
обнаруживают различия, среди которых самым очевидным является является несовпадение
количества грамматических классов. Причиной этого может быть только то, что в них
сохранены, видимо, разные стадии эволюции грамматических классов. Минимальное
количество классов, которое вообще возможно, – два, хотя здесь о классах можно, по всей
видимости, говорить только условно, в тех языках, в которых категория грамматических
классов «отпала» (картвельские, адыгские, агульский, лезгинский, удинский), но сохранился
принцип противопоставления существительных по признаку «личность-неличность»,
который А. Дирр считал даже противопоставлением «разумного» и «неразумного» родов. 351
Ссылаясь на А.С. Чикобава, писавшего, что «две основные категории исторически были
характерны для всех иберийско-кавказских языков (в единственном числе)», А.А. Магометов
в этой связи пишет, «современное состояние наличия двух грамматических классов в
табасаранском языке не есть исходное состояние, из которого выделяется большее число
классов, а результат упрощения более сложной системы грамматических классов – результат
сокращения числа классов на пути к полной утрате их». 352 В нахских языках представлена
система классов, эволюционировавшая в этом отношении менее других. В литературном
чеченском языке выделяются 6, в ингушском – 6, в бацбийском – 8 классов. Однако это не
предел. Хотя И.Г. Арсаханов выделил в аккинском диалекте 6 классов 353 (правда, поясняя,
что «в аккинском диалекте одно только слово бер «дитя» составляет седьмой класс; оно
относится к классу д-б» 354), А.Д. Тимаев насчитывает в этом диалекте 10 грамматических
классов: v-b, j-b, j-j, d-d, b-b, b-d, d-b, b-j, j-b, j-d. (В VII классе – bēr «дитя» и производные
существительные с этим словом-компонентом; в VIII классе – ajγar «жеребец», которое
употребляется и как IX кл.; в IX классе – carz «особая порода дерева», marγal «дерево
/вообще/», nuskal «невеста». В шаройском диалекте А.Д.Тимаев выделяет 9 классов, в
итумкалинском говоре – 8, в веденском говоре плоскостного диалекта – 7. По составу
грамматических классов и классной принадлежности существительных «неразумной»
группы (их распределению по классам) диалекты чеченского языка ближе к бацбийскому
языку, чем к литературному чеченскому, а следовательно, и к плоскостному диалекту
чеченского языка.
      4. Количественное несовпадение и наличие некоторых не свойственных чеченскому и
ингушскому языкам классов – не единственная особенность системы грамматических
классов бацбийского яззыка. Различия обнаруживаются уже в системе показателей первых
двух классов – I (мужского) и II (женского), а именно в обозначении класса женщин во
множественном числе. В чеченском и ингушском языках в этих двух классах соответственно
показатели v-b, j-b: чеч. kant (vu) – kentij (bu), инг. kant (va) – kanatij (ba); чеч. jiša
(ju) – jižarij (bu), инг. jiša (ja) – jižarij (ba). В бацбийском II кл. во множественном числе
имеет показатель d , остальные показатели совпадают: v-oё (va) «сын (есть)» (в чеч., инг. v-
o‛) – knati (ba), с супплетивной «формой» множ.ч.; jašo (ja) – jažar (da). В чеченском и
ингушском языках I и II классы характеризуются более четким, чем в бацбийском,
соблюдением принципа разграничения класса человека («личности») и класса «вещей», здесь
практически все существительные соответствующей семантики распределены между I и II
классами по признаку пола. Исключения малочисленны: bēr «дитя» и сложные
существительные с ним ( dzudabēr «девочка», букв. «женщина-дитя», buožabēr «мальчик»,
букв. «мужчина /самец/-дитя»), nuskal «невеста», qaёpa «женщина легкого поведения» и
нек. др. Отнесение подобных существительных к классам вещей не случайно. Здесь есть

                                               150
определенная закономерность, связанная с этнопсихологией чеченцев, ингушей и бацбийцев.
В их представлении не во всяком возрасте и не во всяком своем социальном положении
человек может считаться полноценной личность и принадлежать, таким образом, к классу
людей в полном смысле этого слова. Приведенные слова отражают те группы по возрасту и
социальному положению, принадлежность к которым обусловливает принадлежность тех
или иных одушевленных по семантике существительных к «вещным» классам. В
бацбийском языке круг таких существительных значительно шире. Кроме слов,
соответствующих приведенным, здесь есть относимые к IV классу (d-d) общенахские ёāšo
«гость», pstunγo «родственник жены», marzγo «родственник мужа», а также довольно
большое количество заимствований, в основном из грузинского языка, принадлежащих
семантически к классу человека, но включенных в IV грамматический класс (d-d): naqbist
«товарищ», macne «посланник» (груз. macne), mušt «покупатель» (груз. muštari ,
                                                              ar                                )
qarul «караул; часовой» (груз. qarauli и т.д. 355
                                            )
       Довольно много совпадений и в распределении существительных по остальным
грамматическим классам. С одной стороны, для существительных, которые в чеченском (и, с
некоторыми исключениями, в ингушском) включались в III, IV и V классы, в бацбийском
языке входят в наличествующий и в двух других языках VI класса b-d: pёit «лягушка», qa
«свинья», qadal «кобыла» и т.д. (в чеч. pёid, ёaqa, qēl, класс j-j); nitt«крапива», bot
«тесто», qāč «еда; провиант» и др. (в чеч. nitt, buod, qāča – класс b-b); qa «грех», pёu
«собака», pёo «рукав» и т.д. (в чеч. qa pёu, pёoš – класс d-d). С другой стороны, в
                                              ,
бацбийском языке, кроме идиоэтнического (вероятно, только синхронно) II («женского»)
класса, есть еще два – VII класс d-j и VIII класс b-j, в которых оказываются слова,
распределенные в чеченском и ингушском между III-IV классами: m‗ajri «ноготь» (VIII, b-j),
в чеч. m‗āra (III, j-j), kok «нога» (VIII, b-j), в чеч. kuog (III, b-b), tark«палец» (VIII, b-
j), в чеч. pelg(VI, b-d), xā «бедро» (VII, d-j), в чеч. xa (IV, d-d); и т.д. 356
       5. Будучи достаточно последовательными в распределении существительных категории
личности между первыми двумя классами, нахские языки, в отличие от целого ряда других
иберийско-кавказских языков, например, будухского, другие живые существа
(«неразумные») не объединяют в какой-то один класс и размещают их без видимой
мотивации по всем «вещным» классам. В упомянутом будухском языке, например, «в третий
класс объединяются имена, обозначающие все живое неразумное и многие названия
предметов неодушевленного мира», 357 что в какой-то мере упрощает их употребление и
согласование с ними других словоформ (то же можно сказать о системе грамматических
классов и в остальных, кроме будухского, лезгинских языках – в агульском, табасаранском,
арчибском, хиналугском, цахурском, крызском, рутульском). В чеченском, ингушском и
бацбийском языках живые неразумные существа могут встречаться в следующих классах
(классная принадлежность конкретных слов в этих языках часто не совпадает): ‘āqe «зверь»
– IV кл. (бацб.), в чеч. и инг. – IV кл.; pxakal «заяц» – в бацб. IV кл. (d-d), в чеч. и инг.
pёāgal – III кл. (j-j); бацб. b‗arco (чеч. b‗arza) «мул», boё (чеч. büёig) «козленок» –
классная принадлежность совпадает leq – в бацб. IV класс, в чеченском – тоже IV, в
ингушском – III (j-j); бацб. kodla‘ (IV кл.), чеч. xēnakur «дятел» (III кл.); чеч. qēl «кобыла»
(III кл.), бацб. qādal «кобыла» (VI кл.); и т.д. Наименования живых неразумных существ
могут встретиться в любом из четырех (или 6 бацбийских) «вещных» классов, уловить здесь
какую-то систему сложно, хотя, может быть, она была в отдаленном прошлом. Это относится
и к «неразумным» существам из категории личности, которые чаще встречаются в III и IV
классах, но в диалектах чеченского языка и в бацбийском языке могут быть и в других.
       Включение «личных» существительных типа bēr «дитя», nuskal «невеста» в «вещные»
классы можно объяснить только этнопсихологией нахов, для которых включение в
категорию «личности» было связано с возрастными, социальными и моральными факторами.
Bēr еще не означает личность (по возрасту), социальное положение nuskal «невеста» и ее
положение в семье (новой для нее, в которой она еще не является полноправным членом,

                                              151
пока не проявит себя) – подчиненное, а о qaёpa «женщине легкого поведения», killu              ō
«трусе, трусишке», kuo‘a «хилом, осунувшемся               человеке», urγal «дылде», codar
«недоразвитом ребенке», čёoča «неуклюжем, неповоротливом человеке» и др. с точки зрения
оценки их моральных и физических качеств ясно и без особых объяснений, что их
невключение в категорию личности при таком подходе было вполне мотивированным. Если
бы не очевидная структурная вводимость подобных существительных в классы j-j или d-d, в
семантическом плане, может быть, такие слова, большинство из которых носят оценочный
характер, преимущественно негативный, следовало выделить в особый «общий класс»,
подобно русским существительным общего рода типа трусишка, врунишка, егоза, непоседа,
ябеда.
       6. Включение некоторыми типологами бацбийского языка в инфигированный тип
агглютинативных языков вряд ли связано с классами в структуре имен или глаголов. То
инфигирование, при котором глаголы в лезгинских (в частности, в будухском) языках
спрягаются по классам, получая показатели классов внутри слова (joč «перегнать;  u
обогнать» – I класс, jop – II класс, jopč – III класс, joč – IV класс; ‗arxu «гнаться»
                           ču                    u                u
– I, ‗apku – II класс, ‗apku – III класс, ‗atku – IV класс в будухском), 358 в нахских языках, в
том числе и в бацбийском, не отмечается. Здесь не место (и, наверное, нет необходимости)
высказывать сомнение в правильности того содержания, которое вкладывается в сам термин
«инфикс», но если применять общеизвестное (-морфемоподобная вставка на морфемном
шве, чаще между корнем/основой или аффиксом), то действительно в бацбийском языке
подобная инфиксация получила определенное распространение, однако не намного больше,
чем в чеченском или ингушском. Речь идет об инфиксах, например, при образовании
множественного числа: бацб. šo «год» – мн.ч. ša-r-uš (инфикс -r-), чеч. šo – še-r-aš (-r-); бацб.
gaga «яйцо» – мн.ч. gag-n-i (–n-), чеч. huo‘a – huo‘a-n-aš (-n-); бацб. ёū «лес» – мн.ч. ёu-n-iš
(–n-), чеч. ёun – ёan-n-aš (–n-). Причем некоторые элементы, являющиеся для чеченского
языка наращениями, в бацбийском, а иногда и в ингушском) морфологизируются в большей
степени, превращаются в суффикс множественного числа и оказываются достаточными для
выражения этого значения без общенахского суффикса множественного числа на -š или
суффикса –ij-: ср. бацб. pstu «бык» – psta-rč «быки», чеч. stu – ste-rč-ij; бацб. gāza
«коза» - gāza-r «козы», чеч. gāza - gēza-r-ij. Это явление, в меньшей степени, чем в
бацбийском, отмечено и в ингушском языке: ča «медведь» – čerč «медведи», в чеч. če-rč-ij.
Если имелось в виду подобное инфигирование, то в качестве инфигированного
агглитинативного типа следовало в первую очередь привести не бацбийский, а чеченский
язык. Возможно, что имелось в виду очень частое употребление классных порказателей в
середине слова, но и это общий признак нахских языков, характеризующий производные
переходные глаголы, каузатив, потенциалис со вспомогательными daⁿ (v-,b-,j-), dajta (v-,d-,j-
), dadalaⁿ, kadda kadba kadva kadja «смягчить», например. В бацбийском,
                     ⁿ,          ⁿ,         ⁿ,        ⁿ
правда, переходные и каузативные глаголы с подобными показателями, особенно с daⁿ, –
более частое явление, связанное и с тем, что многие чеченским глаголам без daⁿ в
бацбийском соответствуют переходные глаголы с daⁿ (dar): ср. чеч. qōzurg, irax‘uöllinarg
«повешенный» – бацб. qoc     -d-ijenō; чеч. ‘ietuo «рвать» – бацб. xet-dar; и т.д. Думаем, что
                                                    ⁿ
инфигирование, о котором идет речь у У.У. Мейлановой, – явление этого же ряда, а значит,
инфигирования как такового здесь, по всей видимости, нет. 359 Если бы классные показатели
в лезгинских языках (аналогично и в нахских) имели инфиксальное выражение в структуре
одного корня/основы, это явление было бы весьма уникальным, поскольку по своей
грамматической природе классы, как категория согласуемая, в глаголе могут иметь и имеют
только префиксальное (в большинстве иберийско-кавказских языков) или суффиксальное
выражение.
       7. В межъязыковом сравнении (в группе нахских языков) обращает на себя внимание не
свойственное чеченскому и бацбийскому языкам употребление классных показателей в
конце ингушских глаголов – по месту расположения суффиксальное. Это явление уже

                                              152
рассматривалось в связи с агглютинативным характером словоизменения и
словообразования в нахских языках, поэтому ограничимся указанием на идиоэтничность
ингушского языка в отношении места классных показателей в структуре глагола. Добавим
лишь, что суффиксальное выражение классов относительно регулярное и значительно более
частое, чем префиксальное, что объясняется происхождением этого суффиксального
показателя – результата слияния вспомогательного глагола с корнем/основой глагола
основного.
      8. Почти полное сходство демонстрируют нахские языки в распределении по классам
так называемых «существительных сочинительного типа» - композитных образований с
собирательным или вообще обобщающим значением типа чеч. dā-nāna «отец-мать;
родители», tuop-tapča «ружье-пистолет; оружие». Эти слова в современных чеченском и
ингушском языках распределены между IV и III грамматическими классами, хотя, как
отмечает А.Д. Тимаев, «грамматический класс й-й для композитов – явление вторичное»,
«композиты формировались еще в период, когда основным грамматическим классом для
категории вещей выступал класс д-д», а «включение композитов в грамматический класс д-д
есть отражение того факта, когда имена существительные, выражающие общее значение,
включались в класс д-д». 360 В бацбийском языке, в котором основосложение является
основным способом образования глаголов и достаточно активно используется в именном
словообразовании, подобные композиты распространения не получили.
      9. Грамматические классы в нахских языках лежат в основе спряжения глаголов по
классам (конечно, только реально спрягаемых, имеющих классные показатели). Здесь, кроме
сходства (согласования класса глагола с объектным именем в переходных конструкциях и с
субъектным в непереходных), есть и весьма существенные различия.
      В отличие и от чеченского, и от бацбийского языков, в ингушском языке классно-
спрягаемы практически все глаголы. Если в чеченском и бацбийском будущее фактическое
время образуется или с помощью вспомогательного глагола (‘ēr du «скажу», ōxur du «вспашу»)
или вообще без него (бацб. āℓo, āxo), то в ингушском слияниевспомогательного глагола с
основным фактически привело к превращению первого в классный суффикс: oarg-da,oaxarg-da,
tossarg-da. В прошедшем совершенном этот классный показатель уже усеченный (da→d): änna-
d, ääxa-d, tessa-d; в давнопрошедшем вновь появляется -da: änna-da-r, ääxa-da-r, tessa-da-r.
этот суффиксальный классный показатель не зависит от того, является ли сам глагол классным,
он прибавляется к любой глагольной основе при образовании прошедшего совершенного,
давнопрошедшего, будущего фактического времен, а также во многих формах ирреальных
наклонений. 361 Глаголы, имеющие префиксальные классные показатели, оказываются таким
образом «двуклассными»: v-änna-v «закончил» (I класс), j-änna-j (II класс), d-änna-d (IV класс).
      С другой стороны, бацбийский язык отличается от чеченского и ингушского
развившимся в нем классно-личным спряжением глагола. Если классы имен в синтагме
отражаются не всегда в структуре глагола, то лицо в 1-ом и 2-ом лицах может быть
обозначено не у любого, но у многих глаголов при субъектном имени в непереходных
конструкциях предложения: As vuit «Я иду», Aё vuit
                                    -as                     -aё «Ты идешь», O vuit «Он  -ø
идет»; ср. еще: A-ё miče vav-i-ё? «Ты куда уходил?», A-ё inc laipcn        -aё osi «Ты сейчас
играл там» (примеры Ю.Д. Дешериева). Категория лица, получающая суффиксальное
выражение в структуре непереходных глаголов, в бацбийском языке до сих пор в стадии
формирования, поэтому параллельно с лично-спрягаемыми глаголами эргативных
конструкций употребляютмя и неспрягаемые в номинативных: So vuit «Я иду»; ёo vuit
                                                                          -ø                    -
ø «Ты идешь»; O vuit «Он идет». Кроме того, о формируемости (не сформированности)
                         -ø
личного спряжения говорит и тот факт, что такое личное спряжение отсутствует у некоторой
части глаголов типа lapc «играть», lev «говорить». Возможность выражения в структуре
глагола и грамматического класса, и грамматического лица субъекта (даже объекта в
предложениях с глаголами «объектной серии» типа tet             -os «режет меня») вводит
бацбийский язык в тип языков с классно-личным спряжением глагола, в отличие от

                                              153
близкородственных ему чеченского и ингушского языков, входящих в классный тип. Но при
этом следует учитывать, что в спряжении переходного глагола бацбийский язык остается в
классном типе, так как, несмотря на редкие случаи включения суффиксального показателя
лица в структуру и переходных глаголов (типа As ceraddo ceril Я пишу письмо»), в
                                                              -s
целом личное спряжение характерно для предложений без выраженного прямого
дополнения.
      Не принимаемое не только нами личное спряжение глагола в вайнахских языках уже
давно постулируется А.Г. Магомедовым, который, распространяя свои предположения и
выводы и на литературный чеченский язык, видит тенденцию оформленного классно-
личного спряжения, например, в «использовании классного префикса для дифференциации
1-го и 2-го лиц и 3-го лица во множественном числе» 362: ср. чеч. txo d-üjšu «мы ложимся
(спать», šu d-üjšu «вы ложитесь», но: üš b-üjšu «они ложатся», в инг. d-už, d-už, но: b-už.
Различение лица в глаголе А.Г. Магомедову видится также в использовании разных
суффиксов в форме настоящего времени и в перегласовках глагольных основ в отдельных
диалектах чеченского языка: в хилдихаройском диалекте чеченского языка, например, и
разные суффиксы, и перегласовка (malaⁿ «пить» – mele, 1 и 2 л. – molo, 3 л.), в майстинском
используется перегласовка корневой гласной (malaⁿ – mela, 1 и 2 л. – mola, 3 л.). Эти и
многие другие факты несоответствия глагольных основ и их суффиксов (временны́ х и иных)
при употреблении в значении трех лиц А.Г. Магомедов рассматривает как свидетельство
того, что «в плоскостном чеченском, ингушском и аккинском и галанчожском диалектах
представлено и зачатки классно-личного спряжения», 363 «в хилдихаройском и майстинском
диалектах 1-е и 2-е лица дифференцированы от 3-го в обоих числах только в переходных
глаголах и глаголах типа verba sentiendi, лицо субъекта выражается в форме настоящего
времени, а также в группе времен и наклонений, образованных от нее». 364 Видимо, есть
какие-то основания говорить о «зачатках» личного спряжения в чеченском и ингушском
глаголе, но кажется преждевременным утверждение, что в «в нахских языках оформляется
новая категория – категория лица», имеющее в виду чеченский и ингушский языки,
поскольку в бацбийском оно уже оформлено, причем вовсе не тем способом, который
рассмотрен у А.Г. Магомедова, а в чеченском и ингушском языках различение глаголов 1,2,
– 3 л. с помощью рассмотренных А.Г. Магомедовым средств не является новой тенденцией,
а отражает состояние диалектов, о которых идет речь. Кроме того, то, что А.Г. Магомедов
выявил и интерпретировал как признаки личного спряжения глагола в вайнахских языках,
имеют лишь отдаленное отношение к лицу, так как здесь нет главного: о дифференциации
лиц в глаголе, не случайно употребляемом почти обязательно при личных местоимениях и
«личных существительных», можно говорить в строгом смысле лишь тогда, когда
дифференцируются 1 и 2 лица, а таких примеров, чтобы в глаголе можно было выделить
лица участников речевого акта, не дает ни один диалект чеченского языка, не говоря о
литературном языке. К чему приведет тенденция, о которой пишет А.Г. Магомедов, можно
определить уже сейчас: то, что он представляет как «оформление новой категории –
категории лица», является состоянием диалектов чеченского языка, а также ингушского
языка на протяжении последних нескольких веков во всяком случае, и за все это время не
было сделано ни одного шага к дифференциации 1 и 2 лиц.
      10. Во всех трех нахских языках представлена усложненная система грамматических
классов. Здесь представлено максимально возможное (по показателям единственного числа)
количество классов – четыре с четырьмя классными показателями соответственно для двух
классов категории личности – v, j, для двух классов категории вещей – d, b. В данном случае
имеются в виду не классы, устанавливаемые по показателям обоих чисел, а исходные,
формировавшиеся в сфере единственного числа классы, о которых писал А.С.Чикобава. 365
Этими исходными, по А.С. Чикобава, были классы v-, b-, j- (d- А.С. Чикобава считает
фонетическим вариантом r←d, «индикатора класса вещей», утерянного и замененного в ряде
языков на j-). Первичной же для всех иберийско-кавказских языков является двухклассная

                                           154
система, основанная на противопоставлении личности (кто?) и вещи (что?), но она не
сохранилась в первозданном виде ни в одном языке. Поэтому реально первичной приходится
считать трехклассную систему: I кл. (кто?), II III кл. (что?) с включением женщин в классы
d-, b- в некоторых языках (лакский язык). Добавив сюда еще один показатель j- – в
единственном числе, нахские языки усложнили эту систему, а противопоставив показатели в
единственном и множественном числе, сформировали дополнительные классы и усложнили
систему еще больше. В свете этого вряд ли можно уверенно говорить о том, что в каком-
нибудь из нахских языков (в бацбийском, например) или в диалектах чеченского языка
сохранены древние системы грамматических классов, Скорее всего мы имеем сейчас
результат эволюции классов в сторону их усложнения и ту стадию в развитии
грамматических классов, когда намечается процесс их упрощения. Система грамматических
классов бацбийского языка, аккинского, итумкалинского диалектов, шаройского, веденского
говоров представляется не исходной, не древней, а более древней, чем плоскостного и
некоторых других диалектов чеченского языков и более древней, чем в ингушском языке.
Чеченский и инг